Как пруссаки захватили Париж и другую территорию Франции
 
       

 

 

        Смелость – вот слово, выражающее политику сегодняшнего дня
        (Доклад Сен Жюста Конвенту)

 


 
    9 августа 1870 г. – За шесть дней Империя проиграла три сражения. Дуэ, Фроссар, Мак-Магон позволили окружить, взять врасплох и уничтожить свои войска. Эльзас потерян, Мозель остался без защиты. Обескураженное министерство созвало Палату депутатов. Оливье, в страхе перед народным выступлением, осуждает его заранее как «инспирированное пруссаками». Но с 11 утра огромная возбужденная толпа заполняет площадь Согласия, набережные, и окружает здание парламента.
    Париж ждет, что скажут левые депутаты. Со времени объявления поражения только они сохраняют моральный авторитет. Вокруг них собираются буржуазия и рабочие. Предприятия выпустили свою армию тружеников на улицы, и во главе различных групп горожан заметны испытанные лидеры.
    Империя гибнет – теперь она обречена только на падение. Войска, стянутые к зданию парламента, чрезвычайно возбуждены, склонны разбежаться, несмотря на присутствие увешанного наградами, ворчащего маршала д’Илье. Люди кричат: - К границам.- Офицеры громко отвечают: - Наша граница не здесь.
    В зале (Salle des Pas Perdus – Зал бесполезных шагов) хорошо известные республиканцы, члены клубов, пробившиеся внутрь, грубо попрекают имперских депутатов, громко говорят о необходимости провозглашения республики. За группами людей прячутся белолицые мамелюки (первоначально, милиция из египетских солдат-рабов, в данном случае они обозначают представителей правых сил). Прибывает месье Тьер и восклицает: - Хорошо, создавайте вашу республику! – Когда к креслу подходит президент Шнейдер, его встречают крики: - В отставку!
    Левые депутаты окружены делегатами с улицы. – Чего вы ждете? Мы готовы. Вам надо только показаться у колоннад ворот. – Респектабельные господа выглядят остолбеневшими и смущенными. – Не слишком ли вас мало? Не лучше отложить все до завтра? – И, на самом деле, готовы только 100 000 человек. Некоторые подходят и сообщают Гамбетте: - Нас несколько тысяч на Бурбонской площади. – Другой, автор этой книги, говорит: - Действуйте сегодня, пока можно овладеть ситуацией. Завтра, отчаяние обратится против вас. – Однако эти господа  не в состоянии думать. Из их раскрытых ртов не доносится ни слова.
    Открывается заседание. Жюль Фавр предлагает этой подлой Палате, виновнице наших несчастий, гумусу Империи, взять бразды правления в свои руки. Мамелюки встают в глубоком возмущении, и Жюль Симон, взлохмаченный, возвращается к нам в зал (Salle des Pas Perdu). – Они угрожают нам расстрелами, - восклицает он. – Я спустился в середину холла и сказал: - Отлично, стреляйте в нас. – Мы кричим: - Кончайте с этим. – Да, - говорит он, - мы должны положить этому конец, - и возвращается в Палату.
    И вот, сменив гнев на милость, мамелюки, хорошо знающие цену левым, вновь обретают самообладание. Они отправляют в отставку Оливье и формируют чрезвычайное (coup d’etat) министерство. Шнейдер поспешно прерывает заседание, чтобы избавиться от окружающей Палату толпы. Люди, вяло понукаемые солдатами, направляются в массовом порядке к мостам, следуя за теми, которые покидают Палату, и, ожидая услышать в любой момент весть о провозглашении Республики. Месье Жюль Симон, не досягаемый за оградой из штыков, выступает с торжественным заявлением, он призывает людей встретиться на следующий день на площади Согласия. На следующий день полиция перекрывает все подходы к площади.
    Так, левые оставили Наполеону III две наши последние армии. Было бы достаточно одного усилия, чтобы опрокинуть эту шаткую Империю. (1) Народ инстинктивно предложил свою помощь для обретения страной себя. Левые отстранились от этой помощи, отказались спасти страну посредством использования мятежных настроений, и свели свои усилия к смехотворной суете, оставив заботу о спасении Франции мамелюкам. Турки в 1876 году продемонстрировали больше ума и изворотливости.
    В течение трех недель снова и снова воспроизводилась история Византии – страна, связанная по рукам и ногам, погружалась в бездну на виду у бездействующих господствующих классов. Вся Европа предупреждала криком: - Берегитесь! – Не слышали только они. Массы народа, обманутые хвастливой и продажной прессой, возможно, не замечали опасности, убаюкивая себя тщетными надеждами. Но депутаты должны были знать горькую правду. Они скрывали ее. Левые изнуряют себя восклицаниями. 12-го августа Гамбетта кричит: - Войну нужно вести республиканцам – и снова усаживается на свое место. 13-го августа Жюль Фавр требует создания Комитета обороны. Требование отклоняется. С его стороны не следует ни единого протеста. 20-го августа министерство объявляет, что Базен загнал три вражеских армейских корпуса в каменоломни Жомон. На следующий день вся европейская пресса, наоборот, сообщает, что Базен, трижды битый, отброшен к Мецу силами 200 000 немцев. И ни один депутат не встает с места, чтобы опровергнуть лжецов! С 26-го августа они получали сведения о безумном марше Мак-Магона на Мец, ставящем под удар двухсот тысяч победоносных войск германцев последнюю армию Франции, 80-тысячную толпу подавленных призывников. Месье Тьер, оказавшийся снова в фаворе из-за несчастий, свидетельствует в комитетах и лоббистских группировках, что этот марш ведет к полному краху. Крайне левый депутат громогласно заявляет, что все потеряно, и среди всех ответственных перед страной лиц, наблюдающих за тем, как швыряет ураган государственный корабль, не одно из них не осмеливается встать за штурвал.
   С 1813 года Франция не видела такого провала правящих классов.  Невыразимая трусость Centjours (Ста дней 1815 года между возвращением Наполеона I из ссылки на острове Эльба и его поражением при Ватерлоо) бледнеет перед этой беспримерной трусостью. Ведь в данном случае Тартюф (символ лицемерия из пьесы Мольера) сочетается с Тримальхионом (Персонаж из пьесы Петрония, напоминающий Нерона). Через тринадцать месяцев я слышу в Версале среди восторженных аплодисментов риторическое обращение к Империи – «Вар (Римский полководец, совершивший самоубийство после разгрома его легионов) возвращает нам наши легионы». Кто это говорит, кто аплодирует этому? Та самая крупная буржуазия, которая в течение восемнадцати лет поклонялась праху, предлагала свои легионы Вару. Эта буржуазия приняла Вторую империю из страха перед социализмом, как раз ее предшественники подчинились Второй империи, чтобы покончить с революцией. Наполеон I оказал буржуазии две услуги, еще не удостоенные почастей. Он дал буржуа железную централизацию и уложил в могилы 15 000 бедняг, воспламенившихся революционным огнем, которые в любой момент могли бы потребовать наделения их государственными землями. Но он оставил ту же буржуазию на произвол любых хозяев. Когда буржуа обрели парламентское правление, до которого Мирабо когда-то стремился их возвысить, то оказалось, что они не способны управлять. Их мятеж 1830 года, обращенный народом в революцию, породил пузатого хозяина. Крупная буржуазия 1830 года, как и 1790 года, была одержима лишь одной мыслью – заполучить как можно больше привилегий, оградить свою собственность от отчуждения государством, увековечить пролетариат в его бесправном состоянии. Ей не было дела до будущего страны, именно так она обогащалась. Парламентский король мог так же свободно управлять и подвергать Францию риску, как и Бонапарт. Когда под воздействием нового революционного подъема буржуазия была вынуждена встать у руля правления, через три года, несмотря на бойни и проскрипции, этот руль переходит из ее беспомощных рук в распоряжение первого попавшегося соискателя.

    В период с 1851 по 1869 годы буржуа снова впадают в то же самое состояние, как и после 18-го Брюмера. Их привилегии защищены, они позволяют Наполеону III расхищать Францию, делать ее вассалом Рима, позорить ее в Мексике, рушить ее финансы, усугублять распущенность. Всемогущие, благодаря своим слугам и богатству, они не готовы рискнуть хотя бы одним человеком или долларом ради протеста. В 1869 году давление извне подводит их к вершине власти. Малейшее волевое усилие, и власть в их руках. Но им присуще влечение евнуха. По первому знаку бессильного правителя они целуют розгу, которая отхлестала их 2-го декабря, оставляя возможность проведению плебисцита, который вновь освящает Империю.
    Бисмарк готовил войну, Наполеон III желал ее, крупная буржуазия выжидала. Их можно было бы остановить серьезным жестом. Месье Тьер удовольствовался гримасой. Он понимал, что эта война несла нам неизбежную гибель. Он знал о нашей ужасной отсталости во всем. Он мог объединить левых, тьеристов, журналистов, мог побудить их осознать безрассудство нападения первыми, и при поддержке этой силы общественного мнения мог бы сказать, в случае необходимости, обитателям Тюильри, Парижу: - Война невозможна, мы будем расценивать ее как измену. – Он же, заботившийся только о собственной непорочности, просто потребовал депеш вместо произнесения правдивых слов: - У вас нет возможности добиться успеха. (2) – И те самые представители крупной буржуазии, которые боялись рискнуть малейшей частью своих состояний без самых надежных гарантий, поставили 100 000 жизней и миллиарды франков на одно слово Лебефа и уклончивые заявления Граммона. (3).
    А как себя ведут между тем нижние слои среднего класса? Поднимаются ли сейчас, как в 1792 году, ради общего блага эти малообеспеченные слои, которые пронизывают все – промышленность, торговлю, администрацию – такие могущественные благодаря симпатиям народных масс, такие сильные, такие самоотверженные в первые дни нашей Хиджры (мусульманское определение «эмиграции», но употребляемое только для обозначения новой эры)? Увы! Их растлила бешеная коррупция Империи. В течение многих лед они жили наугад, изолируясь от пролетариата, к которому они еще вчера принадлежали и в который их снова вытолкнут завтра магнаты крупного капитала. Не осталось и следа от того братания с народом, от жажды обновления, которая проявлялась в период с 1830 по 1848 год. С утратой смелой инициативы, революционного инстинкта, они теряют также сознание своей силы. Вместо выдвижения собственных представителей, что было бы вполне возможно, они ищут представителей в лице либералов.
    Друг народа, который напишет историю либерализма французских вигов, избавит нас от многих колебаний. Искренний либерализм был бы безрассудством в стране, где правящие классы, отказываясь от каких-либо уступок, вынуждают каждого честного человека становиться революционером. Либерализм никогда не был чем-то большим, чем казуистикой свободы, буржуазным трюком для изоляции трудящихся. От Бейли до Жюля Фавра, умеренные маскировали маневры деспотизма, хоронили нашу революционную борьбу, проводили массовые бойни пролетариев. Опытные проницательные парижане ненавидели либералов больше, чем отпетых реакционеров. Дважды имперский деспотизм реабилитировал их, нижние же слои среднего класса, позабыв о подлинной роли либералов, воспринимали их как защитников, которые, дескать, подвергались такому же подавлению, как и они сами. Люди, которые обрекли на неудачу революционное движение 1848 года и вымостили дорогу ко 2-му декабря, получили признание в темные времена, последовавшие затем, защитников изнасилованной свободы. В первых проблесках света они оказались теми, кем и были, - врагами рабочего класса. В условиях господства имперского режима левые никогда не нисходили до интереса к нуждам трудящихся. Эти либералы никогда не находили нужного слова, протеста для их защиты, даже для действий такого рода, какие порой предпринимались в Палатах 1830-1848 г.г. Молодые адвокаты, которых либералы к себе присоединили, вскоре разоблачили их планы объединиться вокруг либеральной Империи, одни открыто, как Оливье и Даримон, другие – осторожно, как Пикар. Для робких или амбициозных членов они основали «открытую Левую» группу, парламентские места кандидатов на государственную должность, а в 1870 году некоторые либералы, действительно, ходатайствовали о выполнении государственных функций. Для «бескомпромиссных» членов была организована «закрытая Левая» группа, в которой непримиримые либералы Гамбетта, Кремье, Араго. Пейета хранили в чистоте принципы либерализма, закладывавшиеся либеральными лидерами, которые занимали политический центр. Эти две группы авгуров включали, таким образом, все фракции буржуазной оппозиции, как робкие, так и неустрашимые. После плебисцита они превратились в священный синод, непререкаемых лидеров нижних слоев среднего класса, все более и более неспособных руководить собой и обеспокоенных развитием социалистического движения, позади которого действовали на руку императору. Это придавало им силы, закрывало глаза и позволяло дрейфовать постепенно к парламентской Империи в гордости за министерские должности, которые получили их покровители. Гром среди ясного неба несколько встряхнул их, но лишь на мгновенье. В ответ на призыв депутатов успокоиться, нижняя прослойка среднего класса, матерь 10-го августа, покорно склонила голову и позволила чужаку прижать свою голову к самой груди Франции.
    Бедная Франция! Кто тебя спасет? Сирые, бедные, которые в течение шести лет мирились с тем, что ты живешь под властью имперского режима.
    В то время как господствующие классы продают страну за покой на несколько часов, а либералы ищут способы выстелить свои гнезда помягче  в условиях правления имперского режима, горстка людей, без оружия и защиты, поднимается на борьбу против еще всесильного деспота. С одной стороны, это молодые люди, составляющие часть буржуазии, которая  перешла на сторону народа, дети-единомышленники поколения 1789 года, полные решимости продолжить дело Революции. С другой стороны, объединяются рабочие в целях самообразования и борьбы за трудовые права.  Империя тщетно пытается расколоть эти силы, соблазнить рабочих подачками. Они понимают, что их пытаются заманить в ловушку, они освистывают профессоров цезаристского социализма, и с 1863 года, к величайшему позору либеральных сикофантов, считавших, что 1979 год уровнял все классы, утверждаются как самостоятельный класс, даже  в отсутствие собственной печати и трибуны. В 1867 году рабочие выходят на улицу. Они устраивают демонстрацию у гробницы Манина (Даниеле Манин {1804-1857 г.г.}, лидер итальянского национально-освободительного движения, умерший в ссылке во Франции) и, несмотря на дубинки полицейских головорезов, протестуют против действий французских войск при Ментане (деревня, близ которой французские войска нанесли в 1867 году поражение отрядам Гарибальди). Социалистическая партия Левых скрежещет зубами в связи с этой революционной акцией. Когда некоторые рабочие, не сведущие в собственной истории, спрашивают Жюля Фавра, поддержит ли либеральная буржуазия рабочих в день восстания в целях установления Республики, лидер левых, нисколько не смущаясь, дает ответ: - Господа, рабочие, вы создали Империю, Ее упразднение – ваше дело. – А Пикар заявляет: - Социализм не существует или, во всяком случае, мы с ним дела не имеем.  
    Таким образом, утвердившись в праве на будущее, рабочие продолжают борьбу в одиночку. С возобновлением общественных собраний они заполняют залы и, несмотря на преследования и аресты, несмотря на запугивание, потихоньку ослабляют Империю. Они пользуются любой возможностью нанести ей удар. 26 октября 1869 года они угрожают пройти маршем к Законодательному собранию. В ноябре они наносят оскорбление Тюильри избранием Рошфора, в декабре приводят в бешенство власти пением «Марсельезы», в январе 1970 года выходят численностью в 200 000 человек на похороны Виктора Нуара, и, если бы имели хорошее руководство, то смогли бы смести трон.
    Левые, напуганные этим массовым выступлением, угрожающим раздавить их, клеймят его организаторов как головорезов или полицейских агентов. Те, однако, не упускают инициативы, разоблачая левых, вызывая их на открытые дебаты, продолжая в то же время разжигать пламя борьбы против Империи. Они идут в авангарде движения против плебисцита. В связи со слухами о войне они первыми занимают определенную позицию. Старые ошметки шовинизма, подстрекаемые бонапартистами, обрушивают потоки грязи на рабочих. Либералы остаются безучастными либо аплодируют им. Рабочие останавливают их. 15 июля, в то самое время, когда Оливье с легким сердцем призывает к войне, революционные социалисты толпятся на бульварах с лозунгами – Да здравствует мир! – и пением миролюбивого припева:

 


    Люди – наши братья,
    А тираны – наши враги.

 


 
    Им аплодируют горожане от Шато д’О до бульвара Сен-Дени, но освистывают на бульварах Бон Нувель и Монмартр, подвергают побоям определенные банды сторонников войны.
    На следующий день они снова собираются у Бастилии и шествуют по улицам. Ранвье, художник, расписывающий фарфор, хорошо известный в Бельвиле, идет впереди со знаменем в руках. В предместье Монмартр муниципальная полиция атакует их с саблями наголо.
    Не имея возможности повлиять на буржуазию, они обращаются к рабочим Германии, как это было в 1869 году: - Братья, мы протестуем против войны, мы, которые хотим мира, труда и свободы. Братья, не слушайте наемников, ищущих способы обмануть вас в отношении подлинных устремлений Франции. – Этот благородный призыв находит отклик. В 1869 году студенты Берлина ответили на мирное обращение французских студентов оскорблениями. Рабочие Берлина в 1870 году говорили с рабочими Франции таким языком: - Мы тоже хотим мира, труда и свободы. Мы знаем, что по обеим сторонам Рейна живут братья, с которыми мы готовы умереть за Всемирную Республику. – Великие, пророческие слова! Пусть их напишут на первой странице Золотой Книги, только что открытой рабочими.
    Таким образом, к концу существования Империи нигде не наблюдалось живости и активности, кроме как в рядах пролетариата и присоединившейся к нему молодежи из среднего класса. Только они проявляли определенное политическое мужество среди общего паралича  в июле-месяце 1870 года, только они обнаружили энергию, хотя бы для попытки спасти Францию.
    Им не доставало влиятельности. Им не удалось повести за собой нижние слои среднего класса, за интересы которого они тоже сражались, из-за чрезвычайной нехватки политического опыта. Как они могли приобрести его за 80 лет, когда правящий класс не только лишал их возможности вести борьбу, но даже права на самообразование? С внутренне присущим им макиавеллизмом правящие круги вынуждали рабочих блуждать во тьме так, чтобы тем легче можно было передать их под влияние мечтателей и сектантов. В условиях имперского правления, когда возобновились общественные собрания и печать, политическое образование рабочих еще только начиналось. Многие из них, верой которых в освобождение с посторонней помощью, злоупотребляли сомнительные личности, отдавались под руководство всякого, кто говорил о необходимости свержения Империи. Другие, убежденные в том, что даже наиболее радикальные буржуа были враждебны социализму, и лишь заигрывали с народом в целях реализации своих амбициозных планов, стремились к обособлению в группах, свободных от всякой опеки. Эти различные рабочие потоки пересекались друг с другом. Хаотическое состояние партии действия обнажалось в ее газете «Марсельеза», редакция которой представляла собой разогретую смесь доктринеров и отчаявшихся писателей, объединенных ненавистью к Империи, но без определенных взглядов и, к тому же, без дисциплины. Потребовалось много времени, чтобы остудить первое возбуждение и избавиться от романтического вздора, который сделали модным двадцать лет угнетения и дефицита образования. Однако влияние социалистов в рабочей среде стало превалировать, и, несомненно, что с течением времени они бы классифицировали свои идеи, разработали программы, избавились от пустопорожних ораторов, предприняли серьезные акции. Уже в 1869 году рабочие общества, основанные на принципах взаимного доверия, сопротивления и обучения, объединились в Федерацию со штаб-квартирой на площади Кордери дю Темпль.  Интернационал, выдвинувший наиболее отвечающую требованиям времени идею революционного движения нашего века, под руководством Варлена, редкого ума переплетчика, Дюваля, Тейша, Франкеля и некоторых других преданных деятелей, стал набирать силу во Франции. Его сторонники тоже встречались на Кордери и призывали рабочие общества к большей основательности и серьезности. Общественные митинги 1870 года больше не напоминали прежние мероприятия. Народ хотел полезных дискуссий. Такие деятели как Милье, Лефрансе, Верморель, Лонге и т.д. составили серьезную альтернативу пустым декламаторам.  Но понадобилось много лет для развития партии труда. Ей мешали молодые буржуазные авантюристы, добивавшиеся известности. Ее обременяли конспираторы и романтики, все еще не отдававшие себе отчета в мощи административного и политического механизма буржуазного режима, который они собирались атаковать.
    Как раз перед войной были предприняты попытки наладить определенную дисциплину. Некоторые пытались активизировать левых депутатов и встретиться с ними у Кремье. Депутатов обнаружили оцепеневшими, более обеспокоенными государственным переворотом, чем победами пруссаков. Кремье, в ответ на призывы к действию, наивно отвечал: - Подождем новой катастрофы, например, такой, как падение Страсбурга.
    Действительно, необходимо было ждать, потому что без этого ничего нельзя было сделать. Низший слой парижского среднего класса верил левым радикалам, так же как верил в боеспособность наших армий. Те, которые хотели обойтись без учета этих факторов, потерпели провал. 14 августа сторонники Бланки попытались поднять восстание обитателей окраин. Они атаковали расположение пожарной части в Ла Вийетта и ввязались в бои с полицией. Овладев пожарной частью, они пересекли бульвар в направлении Бельвиля с криками: - Да здравствует Республика! Смерть пруссакам! – Никто к ним не присоединился. Толпа, изумленная, неподвижная, наблюдала за бланкистами издали и с подозрением, которое внушили ей полицейские агенты в стремлении отвлечь горожан от подлинного врага – Империи. Левые сделали вид, что верят в версию о стремлении прусских агентов ободрить буржуазию, и Гамбетта потребовал немедленного суда над арестантами в Ла Вийетте. Министр Поликао был вынужден напомнить ему, что даже военной юстиции следует соблюдать определенные нормы. Трибунал приговорил десятерых мятежников к смерти, хотя почти все обвиняемые были непричастны к инциденту. Некоторые сердобольные люди, желая предотвратить казни, отправились к Мишеле, который написал от их имени трогательное письмо. У империи не хватило времени привести смертные приговоры в исполнение.
    С 25 августа Мак-Магон вел свою армию в западню, устроенную Мольтке. 29-го августа, застигнутый врасплох, и разбитый при Бомон-ан-Аргон, он понял, что зарвался, но все-таки продолжал движение вперед. 27-го августа Паликао писал ему: «Если вы бросите Базена, у нас в Париже будет революция». И для предотвращения революции маршал  поставил Францию под удар. 30 сентября он привел свои войска в ловушку у Седана. 1-го сентября их окружила 200-тысячная армия противника с 700 орудиями, установленными на высотах. На следующий день Наполеон IIIпередал свой клинок королю Пруссии. Телеграф передал это. Вся Европа узнала об этом в ту же ночь. Депутаты, однако, хранили молчание. Они вели себя так до 3-го сентября. 4-го сентября, в полночь, после того как Париж пережил лихорадочное возбуждение, депутаты решили подать голос. Жюль Фавр потребовал упразднения Империи, некую комиссию, наделили ответственностью за оборону, но постарались не обременять Палату. В течение этого дня некоторые энергичные люди попытались мобилизовать народ на бульварах, и вечером встревоженная толпа уперлась в перила у Законодательного собрания с криками: - Да здравствует Республика! -  Гамбетта встретил их со словами: - Вы неправы. Нужно сохранять единство. Не надо никаких революций». Жюль Фавр, окруженный людьми при выходе из Палаты, старался успокоить их.
    Если бы в Париже руководили левые, Франция капитулировала бы немедленно и с большим позором, чем Наполеон III. Но утром 4-го сентября собираются люди, и среди них национальные гвардейцы, вооруженные мушкетами. Растерянные жандармы уступают им дорогу. Постепенно здание Законодательного собрания заполняется народом. В 10 утра, несмотря на отчаянные усилия левых, толпа занимает галереи. И во-   время. Палата под предлогом формирования министерства пытается захватить власть в свои руки. Левые поддерживают такую комбинацию изо всех сил, негодуя при простом упоминании Республики. Когда крики с  галерей усиливаются, Гамбетта предпринимает неслыханный маневр и умоляет людей дождаться результатов обсуждения в Палате – результатов, известных заранее. Вот проект месье Тьера: Ассамблее сформировать правительственную комиссию; потребовать мира и принять его любой ценой; после этого унижения сохранить парламентскую монархию. К счастью, новая толпа с улицы проходит через двери здания, в то время как с галерей спускаются в зал прежние визитеры. Люди вытесняют депутатов. Гамбетта, побуждаемый выступить с трибуны, вынужден объявить об упразднении Империи. Толпа хочет большего, требует Республику и увлекает депутатов в ратуше провозгласить ее.
    Все уже в руках народа. В Тронном зале находились некоторые из тех, которые в течение месяца пытались мобилизовать общественное мнение. Впервые они смогли бы, не вполне организованно, повлиять на формирование правительства. Левые удивили их своими речами, и, воодушевленный приветствиями большинства, Жюль Фавр занял кресло, которое уступил ему Мийер, со словами: - В настоящее время актуален лишь один вопрос – изгнание пруссаков» (4). Жюль Фавр, Жюль Симон, Жюль Ферри, Гамбетта, Кремье, Эммануэль Араго, Глэ-Бизуа, Пейета, Гамье-Паж, Пикар провозгласили себя сообща правительством и озвучили свои имена толпе, которая в ответ добавила таких деятелей как Делеклюз, Ледрю-Роллен, Бланки. Те, однако, заявили, что будут сотрудничать только с коллегами из числа депутатов Парижа. Толпа зааплодировала. Неистовство только что освободившихся рабов сделало левых хозяевами положения. Им хватило ума принять в правительство Рошфора.

    Далее члены правительства выступили с обращением к генералу Трошю, назначенному Наполеоном губернатором Парижа. Генерал стал идолом либералов, потому что немного повздорил с Империей (5). Вся его воинская доблесть состояла в нескольких памфлетах. Левые много ждали от него в ходе последнего кризиса. Придя к власти, они попросили его руководить обороной. Он потребовал, во-первых, положение божества при новом режиме, во-вторых, председательства в Совете для себя. Ему дали все. Будущее покажет, какие тайные узы так быстро связали представителей левых с лояльным бретонцем, который обещал «умереть на ступенях Тюильри, защищая династию» (6).
    Итак, Францией овладели двенадцать индивидуумов. Они претендовали ни на что иное, кроме как на звание представителей Парижа, и провозгласили себя легитимными по требованию народа.
    Вечером Интернационал и синдикаты рабочих отправили в ратушу своих делегатов. В тот же день они послали новое письмо немецким рабочим. Исполнив братский долг, французские рабочие занялись обороной. Пусть правительство ее организует, и они будут держаться стойко. Присоединились наиболее сомневавшиеся. 7-го сентября в первом номере своей газеты La Patrie en Danger. Бланки и его сторонники предложили властям свое деятельное и полное сотрудничество.
    Весь Париж объединился вокруг деятелей из ратуши, забыв о последних случаях их отступничества, надеясь, что они справятся с грандиозной опасностью. В такой момент захват и монополизация власти выглядела бы верхом дерзости, на которую был бы способен только гений. Париж, лишенный в течение 80 лет муниципальных свобод, признал своим мэром плаксивого Этьена Араго. Он назначил в двадцати округах мэров по своему усмотрению, а те – удобных для себя помощников. Но Араго назначил также досрочные выборы и заговорил о воссоздании великих дней 1792 года. В это время Жюль Фавр, гордый как Дантон, грозно заявлял Пруссии и Европе: - Мы не уступим ни пяди нашей территории, ни камня наших крепостей. – Париж восторженно рукоплескал диктатуре, выглядевшей на словах столь героичной. 14 сентября, когда Трошю производил смотр Национальной гвардии, его с энтузиазмом приветствовали 250 000 человек, выстроившихся на бульварах, на площади Согласия и Елисейских полях. Они снова давали клятву, как их отцы в утро перед битвой при Вальми.
    Да, Париж отдал всего себя без остатка – несокрушимой вере – в тех самых левых, которых он был вынужден оскорбить действием, чтобы совершить революцию. Однако он демонстрировал силу воли всего лишь час. Империя, однажды поверженная, вновь отреклась от власти. Напрасно дальновидные патриоты пытались предостеречь парижан. Напрасно Бланки писал: «Париж не более неприступен, чем мы непобедимы. Париж, заинтригованный хвастливой прессой, игнорирует масштабы угрозы. Париж злоупотребляет доверием». Париж передал себя новым господам, упрямо закрывая глаза. И, тем не менее, каждый день приносил новые недобрые предзнаменования. Призрак осады надвигался, а правительство обороны вместо удаления лишних ртов переместило в город с окраин 200 000 жителей. Работы по укреплению внешних оборонительных сооружений не продвигались. Вместо того, чтобы мобилизовать всех парижан на эти работы и вывести за крепостные стены  потомков левеллеров Марсова поля  в составе стотысячного войска под барабанный бой и с развивающимися знаменами, Трошю передал земляные работы обычным контрактникам. Высоты Шатильона, имеющие ключевое значение для наших южных укреплений, с трудом просматривались, когда 19-го сентября обнаружился противник, сметя с плато перепуганные отряды зуавов и солдат, не желавших воевать. На следующий день Париж, который, по заявлениям прессы было невозможно осадить, противник окружил и отрезал от остальной Франции.
    Это игнорирование ситуации вскоре встревожило революционеров. Они обещали свою помощь, но без слепой веры. С 4-го сентября они, стремясь создать единый центр по руководству силами партии действия в целях обороны и защиты Республики, призвали народ провести митинги в каждом округе для учреждения Комитета бдительности, наделенного полномочиями контролировать мэров и делегировать в ЦК четырех представителей от двадцати округов. Этот стихийный способ выборов привел к образованию комитета, состоявшего из рабочих, служащих и писателей, участвовавших в революционном движении последних лет. Комитет обосновался в зале на улице Кордери, арендованном Интернационалом и Федерацией профсоюзов.
    Это почти приостановило работу Комитета, обслуживание Национальной гвардии поглотило всю его энергию. Некоторые из его членов вновь встречались в Комитете бдительности и в ЦК. Это послужило причиной ошибочно отождествлять последний орган с Интернационалом. 4-го сентября ЦК выпустил манифест с требованием провести выборы муниципалитетов с передачей в их ведение полиции. В манифесте содержались также требования выборов и контроля всех мировых судей, полной свободы печати, общественных собраний и ассоциаций, экспроприации всех предметов первой необходимости и их нормированного распределения, вооружения граждан, отправки комиссаров для мобилизации провинций. Однако Париж в то время стал жертвой доверчивости. Буржуазные газеты обличали комитет как продукт происков пруссаков. Имена некоторых авторов манифеста были, однако, хорошо известны участникам митингов и прессе. Это – Ранвир, Мийер, Лонге, Вальес, Лафрансэ, Майон и т.д. Их плакаты разрывали в клочья.
    20 сентября, после обращения Жюля Фавра к Бисмарку, комитет провел массовый митинг в Алказаре и направил делегацию в ратушу требовать войны «до конца», а также начала выборов в Парижскую Коммуну. Жюль Ферри дал слово чести, что правительство не будет добиваться ведения переговоров с пруссаками любой ценой, и объявил о проведении выборов в муниципалитеты до конца месяца. Через два дня декрет правительства отложил их проведение на неопределенный срок.
    Таким образом, правительство, не сделавшее ничего за 17 дней существования, позволившее без малейшего сопротивления блокировать свою деятельность, отказалось последовать призыву Парижа и, более чем прежде, стало безосновательно настаивать на своем праве руководства обороной. Владело ли оно в то время секретом достижения победы? Трошю просто заявлял: - Всякое сопротивление лишь героическое безумие. – Пикар: - Мы лишь защищаем свою честь, все надежды химеричны. – Элегантный Кремье: - Пруссаки войдут в Париж как нож в масло (7). – Начальник штаба армии Трошю: - Мы не сможем защититься, мы решили не защищаться (8). – И вместо того, чтобы честно сказать парижанам: - Немедленная капитуляция, или воюйте сами – эти деятели, провозгласившие оборону невозможной, настаивали на безраздельном руководстве.
    Какова же была их цель? Переговоры с пруссаками. Начиная от первых поражений, у них не было иной цели. Поражения, которые усиливали дух сопротивления наших отцов, делали левых еще более трусливыми, чем имперских депутатов. 7-го августа Жюль Фавр, Жюль Симон и Пейета заявляли Шнайдеру: - Мы не можем больше держаться, нам нужно принять условия капитуляции, как можно скорее (9). – Во все последующие дни левые проводили лишь одну политику – они призывали Палату взять на себя полномочия правительства по ведению переговоров, надеясь придти к власти после их исхода. Едва утвердившись у власти, эти защитники отправили месье Тьера в поездку по всей Европе выпрашивать мир, а Жюль Фавра – бегать за Бисмарком, вымаливая условия капитуляции (10). Эти меры показали пруссаку, с какими ничтожествами ему приходилось иметь дело.
    Когда все парижане взывали к ним: - Защитите нас, отбросьте врага – они рукоплескали, соглашались, но про себя говорили: - Вам следует капитулировать. – В истории еще не было столь вопиющего предательства. Баранье доверие подавляющего большинства убавляет тяжесть преступления не больше, чем глупость простофили оправдывает плута. Злоупотребляли ли деятели 4-го сентября приобретенным мандатом, когда голосовали «за» или «против»? «Злоупотребляли» - вынесет приговор будущее.
   На самом деле, мандат бездействовал, причем так явно и официально, что весь Париж вздрогнул от новостей о событиях в Ферриере. Если бы «защитники» сделали еще один шаг, то они были бы сметены. Они были вынуждены медлить, делать уступки тому, что называли «безумием осады», симулировать меры по укреплению обороны. Фактически, они ни на час не отказывались от своей идеи капитуляции, считая себя единственными обитателями Парижа, которые не потеряли головы.
    - Пусть будет сражение, поскольку парижане настроены на него, но лишь с учетом необходимости сделать Бисмарка уступчивей. – По возвращении из инспекционной поездки зрелище энтузиазма, продемонстрированного 250 000 вооруженных людей, стало одним из самых сильных впечатлений Трошю, который заявил, что удержать укрепления по внешнему обводу города, видимо, возможно. Таков был максимум его решимости: удерживать – но не открывать ворота. Что же касается организации этих 250 000 человек и объединения их с 2 403 000 солдат и матросов, собранных в Париже, что касается формирования из этих сил армии возмездия, способной отбросить противника назад к Рейну, об этом Трошю и не мечтал. Столь же мало думали об этом его коллеги. Они лишь обсуждали с ним, боле или менее придирчиво, риск сделки с прусским агрессором.
    Он целиком поддерживал осторожные действия. Его благочестие исключало напрасное кровопролитие. Поскольку, согласно всем военным учебникам, большой город обречен на капитуляцию, он должен сделать эту капитуляцию как можно менее кровопролитной. Кроме того, ожидалось возвращение месье Тьера, который мог в любой момент привезти в мирный договор. Позволяя противнику спокойно расположиться вокруг Парижа, Трошю организовал напоказ несколько стычек. Единственный серьезный бой состоялся 30-го сентября у Шевийи, когда после некоторого успеха мы отступили, оставив артиллерийскую батарею из-за отсутствия подкреплений и расчета. Общественное мнение, все еще заинтригованное людьми, которые кричали: - На Берлин! – верило в успех. Только революционеры не поддавались эйфории. Капитуляция Тула и Страсбурга заменила официальное предупреждение об опасности. Флуранс, командир 63-го батальона, но, на самом деле, командир Бельвиля, больше не мог сдерживаться. Человек, полный ребяческого задора, импульсивный, с пылким воображением, Флуранс привел свой батальон к ратуше и потребовал массовой мобилизации, вылазок, муниципальных выборов и перевода города на строгое нормирование продуктов. Трошю, который для забавы наделил его званием командующего внешним обводом города и произнес продолжительную речь. Ему возражали 12 апостолов и завершили дело тем, что указали генералу на дверь. Когда подошли со всех сторон делегаты с требованиями предоставить Парижу собственный голос в организации обороны города, назначить свой совет и Коммуну, правительство 7-го октября заявило, что чувство собственного достоинства не позволяет ему уступить этим требованиям. Такое высокомерие породило движение 8-го октября. Комитет из представителей 20 округов протестовал красноречивыми плакатами. Семьсот-восемьсот человек кричали под окнами ратуши «Да здравствует Коммуна!» Но многие парижане еще не потеряли веры в правительство. На спасение его спешили многие батальоны. Правительство устроило им смотр. Жюль Фавр разразился красноречивым выступлением и объявил выборы невозможными по – неоспоримой причине! – все должны быть на внешнем оборонительном обводе.
    Большинство жадно проглотило приманку. 16-го октября, после того как Трошю написал  своему закадычному другу Этьену Араго: «Я буду следовать плану, который разработал, до конца», бездельники провозгласили победу и возложили бремя продолжения своей августовской песни на Базена, «Не вмешивайтесь, у него есть свой план». Агитаторы выглядели агентами пруссаков, поскольку Трошю, как добрый иезуит, не уставал говорить о «небольшом количестве лиц, чьи предосудительные мнения служат вражеским планам». Затем Париж позволил себе спать в течение всего октября под дробь боевых походов, успешно начинавшихся, но неизменно завершавшихся отступлениями.  13 октября мы взяли Багно, и вдохновенной атакой вернули себе Шатильон: у Трошю не осталось резервов. 21-го октября поход на Мальмэзон обнаружил слабость осады и распространил панику вплоть до Версаля. Вместо усиления давления генерал Дюкро ввел в боевые действия только 6 тысяч человек. Противник отбросил его, захватив два артиллерийских орудия. Правительство обратило эти неудачи в успешные разведывательные операции. Оно занялось фабрикацией оптимистических реляций на основе донесений Гамбетты, который, отправившись 8-го октября в поездку по провинциям, заявил о формировании воображаемых армий и ввел Париж в заблуждение своим отчетом о блестящей обороне Шатодана.
    Вера в это благоприятное развитие событий ободрила мэров. Они заседали вместе со своими помощниками в ратуше, и эта ассамблея из 64 участников могла бы четко осознать, чем была такая оборона, если бы обладала хотя бы минимумом  смелости. Но она состояла из тех либералов и республиканцев, которые представляли левых в законченном выражении. Время от времени они вступали в контакт с правительством, робко его расспрашивали и получали в ответ лишь туманные заверения, в которые сами не верили (12), но пытались заставить поверить в них Париж.
    Но замыслы деятелей ратуши были разоблачены на Кордери, в клубах, в газете Бланки, в Reveil Делеклюза и в Combat Феликса Пиа. Каков смысл этих ограниченных вылазок, не приносивших успехов? Почему плохо вооружена и организована Национальная гвардия, которую отстраняли от любых военных действий? Почему прекращена отливка пушек? Шесть недель праздных разговоров и бездействия не оставляли никаких сомнений в неспособности или безволии правительства. Эти мысли не дают никому покоя. Пусть предоставят свободу действий тем, которые верят в возможность защитить столицу, пусть Париж черпает силы в самом себе, пусть возродят Коммуну 1792 года для спасения города и Франции. С каждым днем этот дух решимости проникает все глубже  в зрелые умы. 27-го октября Combat, который пользовался высоким слогом, производившим более сильное впечатление, чем эмоциональная диалектика Бланки, поднял страшную бурю. «Базен собирается сдать Мец, чтобы вести переговоры от имени Наполеона III. Его адъютант в Версале». Ратуша немедленно опровергла эту новость. Она назвала ее «столь же бесчестной, сколько фальшивой, потому что славный воин Базен не прекращает беспокоить осаждающую армию блестящими вылазками».  Правительство пригрозило журналисту газеты «карой общественного мнения». Вслед за этой угрозой возмутились прекраснодушные парижане. Они стали жечь газеты этого выпуска, и разодрали бы журналиста в клочья, если бы он не скрылся. На следующий день Combat сообщил, что располагает заявлением Рошфора по поводу сведений, которые ему передал Флуранс. Последовали новые события. 20-го октября внезапной атакой мы овладели Бурге, деревушкой на северо-восток от Парижа, а 29-го октября генштаб преподнес этот успех как триумф. Весь этот день наши солдаты оставались без пищи, без подкреплений и под огнем пруссаков. Те, подтянув 30-го октября  войска численностью в 15 000 человек, вновь отбили деревню, защищавшуюся 1 600 французов. 31-го октября пробудившиеся парижане получили вести сразу о трех несчастьях: потере Бурге, капитуляции Меца вместе со всей армией «славного Базена» и прибытии месье Тьера для переговоров о прекращении огня.

    Деятели 4-го сентября верили в то, что они спасены, что их цель достигнута. Они выставили бок о бок прекращение огня и капитуляцию, «хорошую и плохую весть» (13), уверенные в том, что парижане, отчаявшиеся достичь победы, примут мир с распростертыми объятиями. Париж вздрогнул как от электрошока, в то же время поднялись Марсель, Тулуза и Сент-Этьен. Возникла такая спонтанность возмущения, что, начиная с одиннадцати часов, под проливным дождем, массы парижан подходили к ратуше cкриками: - Никакого прекращения огня! – Несмотря на сопротивление ополченцев, защищавших вход в отель, народ прорвался в вестибюль. Туда поспешил Араго с помощниками и поклялся, что правительство делает максимум возможного, чтобы спасти нас. Первая масса людей отхлынула, но за ней немедленно последовала вторая. В 12 часов дня у основания нижнего пролета лестницы появился Трошю, полагавший, что выпутается из ситуации посредством демагогии. В ответ прозвучали крики: - Долой Трошю! – Ему на помощь пришел Жюль Симон, и, полагаясь на свое красноречие, даже вышел на площадь перед ратушей, где распространялся о выгодах прекращения огня. Люди отвечали криками: - Никакого прекращения огня! – Ему удалось только вернуться к отелю, попросив толпу выделить 6 делегатов для сопровождения его в ратушу. Их приняли Трошю, Жюль Фавр, Жюль Ферри и Пикар. Трошю в манере Цицерона доказывал бесполезность удержания Бурге и делал вид, будто только что узнал о капитуляции Меца. Прозвучал один из голосов: - Вы - лжец! – Несколько раньше в зал вошла депутация из представителей Комитета двадцати округов и Комитетов бдительности. Некоторые из лиц, присутствовавших в зале, желая подбодрить Трошю, попросили его продолжать свое выступление. Едва он возобновил речь, как на площади прозвучал выстрел, положив конец монологу генерала и заставив оратора в страхе удалиться. Для восстановления спокойствия Жюль Фавр занял место Трошю и подхватил нить его разглагольствований.
    Пока в Тронном зале происходили эти сцены, мэры, так долго выступавшие в качестве сообщников Трошю, совещались в зале муниципального совета. Для прекращения беспорядков они предложили провести выборы в муниципалитеты, сформировать батальоны Национальной гвардии и присоединить их к армии. Этьена Араго, козла отпущения, послали предложить это спасительное средство правительству. В 2 часа дня огромная толпа, запрудившая площадь у ратуши, кричала: - Долой Трошю! Да здравствует Коммуна! – неся плакаты с надписями: «Никакого прекращения огня!» Несколько раз протестанты вступали в стычки с милицией. Делегаты, ходившие в ратушу, вышли ни с чем. Около трех часов толпа, потерявшая терпение, ринулась вперед, пробившись сквозь кордоны милиции и вынудив Феликса Пиа придти в ратушу в качестве наблюдателя и войти в Зал мэров.  Он голосил, протестовал и возмущался тем, что требования толпы идут против правил. Мэры поддержали его, насколько возможно, и объявили, что предложили проведение муниципальных выборов и что соответствующий декрет готов к подписанию. Многочисленная толпа, все еще рвущаяся вперед, заполняет Тронный зал, прерывая выступление Жюля Фавра, который присоединяется к своим коллегам в правительственном кабинете.
    Пока народ шумно толпился у двери, «защитники» голосовали предложение мэров – но за принятие его за основу без определения даты выборов (14): еще один иезуитский трюк. К 4 часам толпа вошла в правительственный кабинет. Рошфор напрасно обещал муниципальные выборы. Люди требовали учреждения Коммуны! Один из делегатов Комитета двадцати округов, взобравшись на стол, провозгласил упразднение правительства (15). Некую комиссию уполномочили решить вопрос о проведении выборов в течение 48 часов. Имена Дориа, единственного министра, который принимал защиту города близко к сердцу, Луи Блана, Ледрю-Роллена, Виктора Гюго, Распая, Делеклюза. Феликса Пиа, Бланки и Мийера приняли с шумным одобрением.
    Возьми эта комиссия власть, произведи она чистку в ратуше, провозгласи она сбор выборщиков в минимальный срок, этот день был бы завершен весьма плодотворно. Но Дориа, Луи Блан, Виктор Гюго, Ледрю-Роллен, Распай, Феликс Пиа и Мотту отказались это сделать. Последовали бесконечные дискуссии, возник ужасный беспорядок. Деятели 4-го сентября почувствовали, что пришло спасение. Они, улыбаясь, смотрели на победителей, которые позволили победе выскользнуть из рук.
    С этого времени возникла непреодолимая путаница. Каждый кабинет имел собственное правительство и ораторов. Сумятица настолько усилилась, что около 8 часов реакционные национальные гвардейцы смогли под носом у Флоранса выручить Трошю и Жюля Ферри.  Другие гвардейцы выводили Бланки, когда некоторые вольные стрелки пытались его освободить. В кабинете мэра, Этьен Араго и его помощники назначили на следующий день сбор выборщиков под председательством Дориа и Шельхера. К 10 часам об этом оповестили плакатами весь Париж.
    Целый день парижане наблюдали за происходящими событиями. – Утром 31-го октября, - говорит Жюль Ферри, - все население города, от низших слоев до высших, было абсолютно к нам враждебно. Все считали, что мы заслуживаем отставки. – Не только батальоны Трошю не волновались за судьбу правительства, но даже самый надежный из этих батольонов, который привел на помощь правительству генерал Тамисьер, командующий Национальной гвардией, по прибытии на площадь Ратуши опустил свои ружья дулами вниз. Вечером все поменялось, когда стало известно, что члены правительства были заключены под стражу, и, особенно, когда узнали, кто занял их посты. Эта мера показалась слишком радикальной. Тот, кто одобрил бы назначение Ледрю-Роллена или Виктора Гюго, не мог бы примириться с Флурансом или Бланки (16). Напрасно дробь барабанов, звучавшая весь день, взывала к оружию, это подействовало лишь к вечеру. Непокорные батальоны прибыли утром на Вандомскую площадь, большей частью уверенные, на самом деле, что выборы обеспечены. Офицерское собрание у биржи согласилось лишь дождаться голосования по кандидатурам Дориа и Шельхера. Трошю и беглецы из ратуши снова обрели преданную толпу сторонников. С другой стороны, ратуша опустела.
    Большинство батальонов Коммуны, уверовавших в победу своего дела, вернулись в казармы. У здания осталась едва ли тысяча безоружных людей, единственный отряд неуправляемых стрелков Флуранса, который ходил взад и вперед посреди этой толпы. Бланки писал и писал памфлеты. Делеклюз пытался спасти некоторые остатки великого движения. Он встретился с Дориа, получил от него официальное заверение, что на следующий день состоятся выборы в Коммуну, и через день выборы состава Временного правительства. Он включил эти заверения в ноту повстанческого комитета, который объявил о своей готовности дождаться выборов, и добился подписей под ней Мийера, Флуранса и Бланки. Мийер и Дориа пошли знакомить с этим документом членов Совета обороны. Мийер предложил им покинуть ратушу вместе, обязав Дориа и Шельхера продолжить дело организации выборов, но при непременном условии, что будут исключены всякие преследования. Члены Совета обороны согласились с ним (17), и Мийер еще только говорил им: - Господа, вы «свободны» - когда представители Национальной гвардии потребовали письменных обязательств. Пленники возмущались тем, что их слова ставят под сомнение, в то время как Мийер и Флуранс не могли довести до сознания гвардейцев, что подписи ничего не стоят. Во время этого предсмертного анархического  действа росло число батальонов порядка, а Жюль Ферри вышиб дверь, выходившую на площадь Лобо. Делеклюз и Дориа сообщили ему о соглашении, которого, по их мнению, они достигли, и уговорили его подождать. В три часа утра все еще царил хаос. На площади у ратуши били барабаны Трошю. Батальон бретонской полиции проник по подземному переходу посреди площади в Наполеоновские казармы, разоружил внезапным налетом многих стрелков. Жюль Ферри вломился в кабинет правительства. Недисциплинированная толпа не оказала никакого сопротивления. Жюль Фавр и его коллеги получили свободу. Когда действия бретонцев приняли угрожающий характер, генерал Тамисьер напомнил им о соглашении, заключенном вечером, и в заклад взаимного соблюдения обязательств оставил ратушу во власти сторонников Бланки и Флуранса. Трошю шествовал парадным шагом по улицам среди своих батальонов помпезного вида.
    Итак, этот день, который мог бы послужить делу обороны, закончился безрезультатно. Неорганизованность, недисциплинированность патриотов позволила правительству восстановить репутацию, которой оно пользовалось в сентябре. Оно воспользовалось этим для того, чтобы в ту же самую ночь сорвать все плакаты Дориа и Шельхера. Оно согласилось на проведение муниципальных выборов 5-го ноября, но взамен потребовало проведения плебисцита, сформулировав его вопрос в таком виде: «Те, кто желают поддержать правительство, голосуют «да»». Напрасно Комитет двадцати округов выпускал манифест, напрасно Réveil, Patrie en Danger, Combat перечисляли сотню причин, по которым необходимо сказать: «нет». Через шесть месяцев после плебисцита, сотворившего войну, подавляющее большинство парижан проголосовало в плебисците, сотворившем капитуляцию. Пусть Париж помнит об этом и казнится. В опасении за двух-трех человек парижане открыли кредит доверия правительству, которое прибавило к высокомерию неспособность, и произнесли «Я поддерживаю тебя» 322 000 раз. Армия, ополчение дали 237 000 «да». Лишь 54 000 граждан и 9 000 солдат смело сказали «нет».
    Как случилось, что эти 60 000 человек, столь здравомыслящих, проворных и энергичных, не смогли повлиять на общественное мнение? Это случилось просто потому, что им недоставало кадров, методики, организаторов. Чувство осажденной крепости не смогло дисциплинировать ни лихих революционеров, находившихся несколькими неделями прежде в таком страшном смятении, ни патриархов 1848 года. Такие якобинцы, как Делеклюз и Бланки, вместо руководства людьми, замкнулись в кругу друзей-единомышленников. Феликс Пиа, колебавшийся между идеями справедливости и литературным экстазом, продемонстрировал практичность (18) лишь тогда, когда пришлось спасать собственную шкуру. Другие, Редлю-Роллен, Луи Блан, Шельхер, бывшие надеждой республиканцев в условиях Империи, вернулись из ссылки мелочными, больными, прогнившими до основания тщеславием и эгоизмом, лишенными смелости или патриотизма, презирающими социалистов. Денди якобинства, которые называли себя радикалами, Флоке, Клемансо, Бриньон и другие демократические политики, старательно держались в стороне от рабочих. Старые монтаньяры обособились в собственную группу и никогда не входили в Комитет двадцати округов, который нуждался лишь в методике и политическом опыте, чтобы овладеть властью. Поэтому комитет оставался лишь средоточием эмоций, а не руководства – секцией Gravillers 1870-71 г.г., дерзким, красноречивым, но, как его предшественница, откликавшимся на все посредством манифестов.
    Но, еще теплилась надежда, горела лампа, не всегда яркая, но всегда дававшая свет. Какую роль будет играть теперь нижний слой среднего класса? Где его якобинцы, или даже кордельеры? На Кордери я вижу представителей нижнего слоя среднего класса, писателей и ораторов, но где его армия?
    Повсюду тишина. Помимо предместий, Париж выглядит обширной больничной палатой, где никто не осмеливается говорить в полный голос. Это моральное самоограничение представляет собой подлинный психологический феномен осадного положения, тем более удивительный, что это самоограничение сосуществовало с поразительным духом сопротивления. Люди, готовые идти на смерть вместе с женами и детьми, заявляющие: - Мы скорее сожжем свои дома, чем отдадим их врагу (19) – сердятся на любое проявление сомнений в отношении обоснованности нахождения у власти деятелей из ратуши. Если они боятся легкомысленных политиков, фанатиков или соглашателей-коллаборационистов, то почему не возьмут руководство борьбой в свои руки?  Нет, они ограничиваются криками: - Никакого мятежа перед лицом врага! Никакого фанатизма! – словно капитуляция лучше мятежа, словно 10-го августа 1792  и 31 мая 1793 г.г. не были восстанием перед лицом врага, словно нет промежуточного состояния между самоограничением и исступлением. А вы, граждане старых кварталов 1792-93 г.г., питавшие своими идеями Конвент и Коммуну, диктовавшие им выбор средств обеспечения безопасности, организовавшие клубы и братские сообщества, которые полыхали в Париже сотней просветительских центров? Вы признаете своих потомков в этих глупых, безвольных и завистливых людях, распластавшихся перед левыми как религиозные фанатики перед своим предводителем?        
    5-го и 7-го они возобновляли голосование на своем плебисците, выставив двадцать мэров, предложенных Араго. Четверо из мэров, Дюбэй, Вотрэн, Тирар и Десмаре, были чистыми реакционерами. Большинство же помощников придерживались либеральных взглядов. Предместья, стоявшие всегда на страже, выбрали Делеклюза в девятнадцатом округе и Ранвийе, Мийера, Лефрансэ и Флуранса – в двенадцатом округе. Последние не могли занять свои места. Правительство, вопреки конвенции Дориа и Тамисье, издало ордера на их арест, а также на арест двадцати других революционеров (20). Таким образом, из 25 избранных мэров и их помощников не было и десяти революционеров.
    Это подобие муниципальных советников считало себя распорядителем в деле обороны. Они не позволяли себе никаких острых вопросов, вели себя максимально покладисто, занимаясь подпиткой и обслуживанием больного детища Трошю. Они позволили наглому и бездарному Ферри быть выдвинутым в центральную мэрию, а Клеману-Томасу, палачу движения июня 1848 года, стать командующим Национальной гвардией. Ощущая в течение 70 дней от часа к часу падение доверия к правительству, они не находили в себе честности и смелости спросить его: - Куда вы нас ведете?
    В начале ноября еще ничего не было потеряно. Армия, ополчение, морская пехота, согласно данным плебисцита, составляли 246 000 солдат и 7 000 офицеров: в Париже можно было легко мобилизовать  125 000 гвардейцев, способных к военным действиям, и 129 000 оставалось для обороны внутренних районов страны (21). В течение нескольких недель можно было обеспечить войска необходимым вооружением, особенно пушками, каждый парижанин традиционно гордился тем, что мог отказаться от хлеба, чтобы обеспечить свой батальон пятью караваями. – Где, - спрашивал Трошю, - найти 9 000 артиллеристов? – Как где, в каждой парижской механической мастерской можно было обнаружить команды пушкарей, что вполне убедительно доказала Коммуна. То же самое изобилие возможностей существовало во всем другом. Париж был наводнен инженерами, надзирателями и мастерами, из которых можно было подготовить офицеров. В городе содержалось без употребления все необходимое для победоносной армии.
    Подагрические блюстители строгой дисциплины в регулярной армии усматривали в этом лишь варварство. Этот Париж, который не был бы для Гоша, Марсеа и Клебера (военачальники Французской революции) ни слишком неопытным, ни слишком надежным, ни слишком безупречным, был именно таким для нынешних генералов, представлявших собой отстой Империи и Орлеанизма, - для Виноя в декабре, для Дюкро, Люзана, Лефло и окаменелостей, типа Шабу-Латура. В своем узком кругу они немало потешались над обороной (22). Обнаружив, однако, что шутка слишком затянулась, они пришли 31-декабря в ярость. Они питали непреодолимую, безумную ненависть к Национальной гвардии, и отказывались ее использовать до самого последнего часа.

    Вместо того, чтобы спаять силы Парижа, обеспечить их одними кадрами, одинаковой формой, одним флагом и гордым названием Национальная гвардия, Трошю разделил их на три вида: армию, ополчение и гражданских лиц. Таково естественное следствие его отношения к обороне. Армия, подстрекавшаяся штабом, разделяла его ненависть к Парижу, который навязал ей, как утверждалось, бесполезные заботы. Ополчение из провинций под воздействием своих офицеров, представлявших собой сливки провинциальных землевладельцев, испытывало также раздражение. Все кто, считали Национальную гвардию презренной, презирали ее и говорили: - “Les á outrance! Les trente souse!” - Они маргиналы! Они живут на 30 су! – С началом осады парижане получали 30 су в качестве пособия. Конфликтов следовало ожидать каждый день (23).
    31 октября в реальном состоянии дел ничего не изменилось. Правительство сорвало переговоры, которые, несмотря на свою победу, не могло бы вести без подрыва собственной устойчивости. Оно санкционировало своим декретом формирование маршевых рот в Национальной гвардии и ускорение выплавки пушек, но верило в успех обороны ни на йоту больше, все еще ориентируясь на замирение с врагом. Его больше всего беспокоили беспорядки (24). Власти хотели спасти Париж не только от «безумия осады», но, прежде всего, от революционеров. К этому их подталкивала крупная буржуазия. Еще до 4-го сентября она провозгласила, что «не будет воевать, если вооружат рабочий класс и если он получит шанс на собственное преобладание» (25). Вечером 4-го сентября Жюль Фавр и Жюль Симон ходили в Законодательное собрание для того, чтобы разъяснить и заверить  буржуазию, что новые арендаторы здания не нанесут ему ущерба. Но неумолимый ход событий вооружил пролетариат, и первейшая цель буржуазии заключалась в том, чтобы сделать оружие в его руках  неэффективным. В течение двух месяцев буржуа ожидали удобного момента, и плебисцит показал им, что этот момент наступил. Трошю владел Парижем, а буржуа владели Трошю посредством духовенства тем более надежно, что, по собственному убеждению, он руководствовался только своей совестью. Странной была эта совесть. В ней было полно опускающихся люков, более сложного устройства, чем на театральной сцене. С 4-го сентября генерал счел своим долгом дурить Париж такой фразой: - Я сдам Тебя, но для Твоего же блага. – После 31-го октября он уверовал, что его миссия стала двоякой. Он усматривал в себе архангела, Св. Михаила общества, которое находилось под угрозой. Это знаменует второй период обороны. Возможно, он восходит к формированию кабинета на Почтовой улице, поскольку церковные иерархи осознавали более ясно, чем кто-либо еще угрозу военной подготовки рабочих. Их интриги отличались коварством. Радикальные реакционеры могли бы все испортить, ввергнуть Париж в революцию. Церковники прибегали к тонким трюкам в своей негласной деятельности, отслеживая каждое действие Трошю, поощряя его антипатию к Национальной гвардии, проникая везде: в генштаб, госпиталя, даже в мэрии. Подобно рыбаку, тянущему слишком большую добычу, они сбивали с толку парижан, явно позволяя жертве плыть в своей стихии, а затем, добивая ее внезапно ударом гарпуна. 28-го ноября Трошю дал первое представление под аккомпанемент оркестра. Генерал Дюкро, командовавший парадом, выставил себя царем Леонидом. Он заявил: - Клянусь перед вами и всей страной. Я вернусь в Париж либо мертвым, либо с победой. Может, вы увидите меня сраженным, но никогда не увидите отступающим. – Эта тирада привела Париж в восторг. Парижане вообразили, что им предстоит битва при Жемапе, когда их волонтеры взяли высоты, оборонявшиеся при помощи артиллерии. На этот раз в боях должна была принять участие Национальная гвардия.
    Нам предстояло пробиться через Марну для соединения с мифическими армиями провинций и форсировать реку у Ногена. Инженерные подразделения Дюкро справились со своей работой плохо. Мосты находились в непригодном состоянии. Требовалось подождать следующего дня. Противник, вместо того, чтобы быть взятым врасплох, смог подготовиться к обороне. 30-го ноября вдохновенный штурм позволил нам овладеть Шампиньи. На следующий день Дюкро бездействовал, в то время как противник, отведя часть сил от Версаля, сосредоточил свои войска против Шампиньи. 2-го декабря он вернул часть деревни. Весь день мы вели ожесточенные бои. Бывшие депутаты от левых были представлены на поле сражения письмом к их «глубокоуважаемому председателю». Тот вечер мы остались стоять лагерем на своих позициях, но наполовину замерзли. «Уважаемый председатель» приказал оставить одеяла в Париже, и мы выступили в поход – что было похоже на пародию - без палаток и медицинского обеспечения. На следующий день Дюкро объявил, что нам следует отступить. Этот бессовестный хвастун озвучил отступление «перед лицом Парижа, перед лицом всей страны». Из 100 000 солдат, выступивших в поход, и 50 000, принявших участие в боевых действиях, мы потеряли 8 000 убитыми или ранеными.
    В течение 20 дней Трошю почивал на лаврах. Клемент-Тома воспользовался этим временем, чтобы распустить и заклеймить стрелков Бельвиля, ряды которых, однако, поредели из-за убитых и раненых. Лишь по донесению одного генерала, командовавшего в Винсене, он также подверг остракизму 200-ый батальон. Флуранса арестовали. 20-го декабря эти яростные сторонники чистки наших рядов согласились обратить на себя некоторое внимание пруссаков. Ополченцы с берегов Сены двинулись к стенам Стэна без артиллерийской поддержки и атаковали Бурге. Противник встретил их сокрушительным огнем артиллерии. Успех, добытый Виль-Эвраром, не был развит. Солдаты вернулись в страшном оцепенении, некоторые из них плакали. Да здравствует мир! Каждое новое предприятие выдавало тайное намерение Трошю, нервировало войска, но не влияло на мужество Национальной гвардии, занятой в боях. В течение двух дней гвардейцы находились под огнем шестидесяти орудий на плато Д’Ур.  Когда они понесли значительные потери, Трошю обнаружил, что их позиции не представляли большого военного значения, и приказал оставить эти позиции.
    Из-за этих повторяющихся несуразностей легковерие парижан стало истощаться. С течением времени усиливались муки голода, деликатесом становилась конина. Жадно поедались собаки, кошки и крысы. Женщины часами стояли в холоде и слякоти в ожидании вспомоществования голодающим. В качестве хлеба они употребляли черный осадок непросеянной муки, который вызывал боли в желудке. Младенцы умирали из-за отсутствия молока в материнской груди. Ценность дров измерялась золотом, а бедняки могли согреваться лишь растопкой депеш Гамбетты, всегда оповещающих о фантастических успехах (26). В конце декабря лишения стали раскрывать людям глаза. Надо ли капитулировать при владении оружием?
    Мэры не беспокоились. Жюль Фавр еженедельно принимал их на короткое время, во время этих приемов они шушукались за столом об осаде (27). Только один из мэров выполнял свой долг – Делеклюз. Он приобрел большой авторитет, благодаря своим статьям в Réveil, столь же беспристрастным, сколь острым. 30-го декабря он бросил вызов Жюль Фавру, сказав коллегам: - Вы ответственны за существующее положение – и потребовал, чтобы муниципальный совет занялся обороной. Его коллеги возражали, особенно, Дюбай и Вашеро. Делеклюз вернулся к своим обвинениям 4-го января, выдвинув радикальное предложение – отправить в отставку Трошю и Клеман-Тома, мобилизовать Национальную гвардию, учредить Совет обороны, возобновить деятельность Военного комитета. На это обратили внимания не больше, чем прежде.
    Комитет двадцати округов поддержал Делеклюза выпуском 6-го января красного плаката: - «Выполнило ли свою миссию правительство, которое обязалось обеспечить национальную оборону? Нет. Медлительность, нерешительность, инертность тех, кто нами правят, привели нас на край пропасти. Они не знают, ни того, как управлять, ни того, как воевать. Мы гибнем от холода и, почти, от голода. Совершаются бесцельные вылазки, кровопролитные бои без результата и беспрерывные ошибки. Правительство продемонстрировало степень своего умения, оно убивает нас. Сохранение этого режима означает капитуляцию. Политика, стратегия, управление Империей, продолжающиеся деятелями 4-го сентября, осуждаются. Дайте свободу действий народу! Дайте свободу действий Коммуне!» (28). Это заявление выглядело откровенным и правдивым. Сколько бы свобода действий Комитета ни была ограничена, его призыв был справедливым и целенаправленным. До конца осады комитет оставался неустанным, проницательным наставником Парижа.
    Большинство горожан, увлеченных известными именами, не обращало внимания на эти плакаты. Некоторые из тех, которые поставили на нем свои подписи, были арестованы. Однако Трошю обвинения задели. В тот же вечер он расклеил на стенах оповещение: «Губернатор Парижа никогда не капитулирует». И Париж через четыре месяца после 4-го сентября снова рукоплескал. Интересовались даже тем, подадут ли в отставку в связи с заявлением Трошю Делеклюз и его помощники (29).
    Тем не менее, без пристального взгляда еще невозможно было разглядеть пропасть, в которую нас усиленно загоняло правительство. Пруссаки подвергали наши дома бомбардировкам из фортов Исси и Ванв. 30-го декабря Трошю, объявив, что дальнейшее сопротивление невозможно, призвал своих генералов высказать свое мнение и предложил в заключение сменить его. 2-го, 3-го и 4-го января защитники Парижа обсуждали вопрос о выборах Ассамблеи, которой следовало рассмотреть обстоятельства катастрофы (30). Если бы не возмущение патриотов, Париж должен был бы капитулировать 15-го января.
    Предместья называли теперь членов правительства не иначе, как «бандой Иуды». Великие вожди демократии, устранившиеся 31-го декабря, вернулись к идее Коммуны, ставшей, таким образом, символом их беспомощности и здравого смысла народа. Республиканский альянс, где Редрю-Роллен отправлял богослужение перед полудюжиной  своих держателей кадил, Республиканский союз и другие буржуазные молельни зашли настолько далеко, что стали весьма энергично требовать созыва Ассамблеи Парижа для организации обороны. Правительство почувствовало, что нельзя терять времени. Если буржуазия присоединится к народу, то невозможно будет капитулировать без всеобщего восстания. Народ, ликовавший под артобстрелами, не позволит сдать себя как стадо баранов. Сначала нужно его умертвить, вылечить от «безрассудства», как выразился Жюль Ферри, освободить от нервного возбуждения. – Национальная гвардия удовлетворится лишь тогда, когда на поле боя падут 10 000 гвардейцев, - говорили члены правительства. Поддавшись уговорам Жюля Фавра и Пикара, с одной стороны, и туповатых Эммануэля Араго, Гарнье-Пажа и Пейеты – с другой, шарлатан Трошю согласился дать последний бой.
    Это выглядело фарсом (31) и в то же время капитуляцией (32). 19-го января Совет обороны констатировал, что новое поражение станет сигналом к катастрофе. Трошю хотел повязать мэров круговой порукой в вопросах капитуляции и возобновления снабжения продовольствием. Жюль Симон и Гарнье-Паж хотели сдать Париж с некоторыми оговорками относительно всей Франции. Гарнье-Паж предложил определить посредством специальных выборов лиц, уполномоченных вести переговоры о капитуляции. Так они вели себя перед сражением.
    18-го января завывание труб и грохот барабанов призвали Париж к оружию и привели пруссаков в боевую готовность. Для решающей операции Трошю мог выставить всего 84 000 человек, из которых 19 полков входили в Национальную гвардию. Он заставил их идти ночью в холоде и под дождем, в грязи полей Мон-Валдерьен.
    Атаке подверглись оборонительные линии, которые окружали Версаль со стороны Ла Бергери. В 10 утра, поддавшись порыву ветеранов (33), национальные гвардейцы и ополченцы, составлявшие большинство войск на левом фланге и в центре (34), начали штурм редута Морету, части Бузенваля, части Сен-Клу, продвинувшись до Гарша, словом, заняв все позиции, которые предназначались согласно боевой задаче. Генерал Дюкро, командовавший левым флангом, прибыл с опозданием на два часа, и, поскольку его силы составляли, главным образом, войска в развернутом строю, он прекратил наступление.
    Мы захватили несколько командных высот, которые генералы не обеспечили достаточным вооружением. Пруссакам была предоставлена возможность атаковать эти возвышенности по своему усмотрению, и в 4 часа  они двинули свои штурмовые колонны. Сначала мы отступили, затем, приободрившись, остановили наступление противника. К 6 часам, когда наступление неприятеля ослабло, Трошю отдал приказ нашему отступлению. Между Мон-Валдерьеном и Бузенвалем еще оставалось 40 тысяч резервных войск. Из 150 артиллерийских орудий было задействовано только 30. Но генералы, с трудом снисходившие в течение всего дня до контактов с Национальной гвардией, заявили, что не смогут продержаться вторую ночь. Трошю приказал оставить Морету и все захваченные позиции. Батальоны ушли, глотая слезы ярости. Все понимали, что военная операция обратилась в злую шутку (35).
    Париж, заснувший с предвкушением победы, проснулся под тревожные звуки колокола Трошю. Генерал требовал двухдневного перемирия, чтобы вынести раненых и похоронить убитых. – Нам нужно время, подводы и много носилок, - говорил он. Количество убитых и раненых не превышало 3 000 человек.
    На этот раз Париж заглянул, наконец, в пропасть. Кроме того, оборонцы, презрев всякую маскировку, разом сбросили маски. Жюль Фавр и Трошю собрали мэров. Трошю заявил, что все потеряно, и дальнейшая борьба невозможна (36). Зловещая весть немедленно распространилась по всему городу.
    В ходе четырехмесячной осады патриотический Париж повидал и испытал все: эпидемии, штурмы, мародерство – все, кроме капитуляции. В этом отношении 20-е января застало Париж, несмотря на его легковерие и слабость, в таком же состоянии, как и 20-е сентября. То есть, когда произнесли роковое слово, город сначала оцепенел, словно столкнулся с каким-то ужасным, противоестественным преступлением. Снова открылись раны четырехмесячного противостояния, взывая к отмщению. Холод, голод, бомбардировки, бесконечно тянущиеся ночи в окопах, тысячами мрущие малые дети, беспорядочные смерти во время вылазок – все это должно было закончиться позором, стать эскортом Базену, стать вторым Мецем. Казалось, уже можно было слышать чих пруссаков. У некоторых ступор обратился в ярость. Те, кто стремились к сдаче города, стали в позы. Мэры, облаченные в белые ливреи, даже попробовали впасть в экзальтацию. Вечером 21-го января их снова принял Трошю. Утром после этого все генералы единодушно решили, что новая вылазка невозможна. Трошю весьма философично продемонстрировал мэрам абсолютную необходимость выступить с мирными предложениями к противнику, но заявил, что не хочет иметь с этим ничего общего, намекая на проявление инициативы ими самими вместо него. Мэры хмурились, протестовали, все еще полагая, что им удастся уйти от ответственности за это.

    После их ухода оборонцы провели совещание. Жюль Фавр попросил об отставке, но, будучи апостолом, настаивал, что должен уйти после остальных членов правительства. Он полагал, что, таким образом, сможет перехитрить историю, заставив поверить в себя, как последнего политика, противившегося капитуляции (37). Дебаты накалились, когда их участникам сообщили об освобождении Флуранса и других политических узников, заключенных в Мазас. Отряд Национальной гвардии во главе с помощником мэра восемнадцатого округа прибыл часом раньше к воротам тюрьмы. В смятении губернатор разрешил впустить гвардейцев. Оборонцы, опасаясь повторения событий 31-го октября, поспешили принять решение о замене Трошю Виноем.
    Тот захотел, чтобы его упрашивали. Жюлю Фавру и Лефло пришлось припугнуть его наличием вооруженного народа, неизбежностью мятежа. В этот же момент, утром 22-го января, префект полиции, объявив, что не может исполнять обязанности, отправил депешу с просьбой отставки. Деятели 4-го сентября пали так низко, что согнули колени перед деятелями 2-го декабря. Виной снизошел до принятия предложения.
    Его первые решения состояли в создании вооруженных сил, противостоящих Парижу, в демонтаже оборонительных укреплений перед пруссаками, в отзыве войск из Сюреня, Жентильи, Лес-Лиля, в мобилизации кавалерии и жандармерии. Батальон ополчения под командованием Вабра, полковника Национальной гвардии, закрепился в ратуше. Клеман-Тома выпустил сердитую прокламацию: «Фракции пособничают врагу». Он умолял «всю Национальную гвардию мобилизоваться, чтобы уничтожить их». Его призыв к мобилизации не имел в виду пруссаков.
    Следы возмущения явно проступали, но не было еще признаков серьезного противоборства. Многие революционеры, хорошо осознававшие, что приближается всеобщий крах, не поддерживали борьбу, которая, в случае успеха, принесла бы спасение оборонцам и заставила бы победителей капитулировать вместо них. Другие революционеры, чей патриотизм не был просветлен разумом, все еще согревавшиеся духом Бузенваля, верили в возможность массовой вылазки. Мы должны, по крайней мере, говорили они, спасти свою честь. До наступления вечера некоторые митинги проголосовали за вооруженный отпор любой попытке капитуляции и сбор своих участников перед ратушей.
    В 12 часов барабаны отбивают дробь, зовущую к оружию в Батиньйоле. В час дня несколько вооруженных групп появились на площади перед ратушей. Собралась масса народа. Делегацию во главе с членом Альянса принял Г. Шоде, помощник мэра, поскольку правительство заседало с 31-го октября в Лувре. Оратор из делегации говорил, что злоупотребления в Париже требуют выдвижения депутатов в Коммуну. Шоде говорил в ответ, что Коммуна не имеет смысла, что он всегда противился и будет противиться ей. Прибыла другая, еще более радикальная делегация. Шоде встретил ее оскорблениями. Между тем в массе народа, заполнившей площадь, росло возбуждение. С левого берега прибыл с 101-ый батальон с криками: - Смерть предателям! – в то время как 207-ой батальон из Батинйоля, маршировавший по бульварам, вышел к площади по улице Тампль и остановился перед ратушей, двери и окна которой были заперты. К солдатам присоединились другие. Прозвучало несколько выстрелов, окна отеля заволоклись дымом, толпа рассеялась, крича от ужаса. Под защитой уличных фонарей и куч песка некоторые гвардейцы  вступили в перестрелку с ополченцами. Другие гвардейцы стреляли из домов на авеню Виктория. Перестрелка продолжалась полчаса, когда на углу авеню показались жандармы. Мятежники, почти в полном окружении, отступили. Около десятка из них были арестованы и препровождены к ратуше, где Виной намеревался покончить с ними разом. Жюль Ферри не согласился и приказал передать мятежников судам военного трибунала. Среди тех, кто приняли участие в демонстрации, и толпы зевак погибло или получили ранения 30 человек. Погиб человек величайшей энергии, командир Сапьйа. Потери ратуши исчислялись одним убитым и двумя ранеными.
    В тот же вечер правительство закрыло все клубы и издало многочисленные ордера на арест. 83 человека, большинство из которых являлись невиновными (38), были помилованы. Власти воспользовались этим инцидентом, чтобы отправить Делеклюза, несмотря на его 65-летний возраст и острый бронхит, подрывавший его здоровье, к узникам 31-го октября, которые были брошены в сырые казематы Венсена. Réveil и Combat были закрыты.
    Негодующие прокламации объявили мятежников «иностранными агентами». Это было единственным ресурсом, оставшимся в распоряжении деятелей 4-го сентября в условиях позорного кризиса. В этих условиях только они были якобинцами. Кто же служил врагу? Правительство, всегда  готовое вести переговоры с неприятелем или люди, выступающие за отчаянное сопротивление? История еще расскажет, как под Мецем огромная армия с профессионально обученными офицерами и солдатами, позволила себе сдаться, без того, чтобы хотябы один маршал, командир корпуса или полка смог спасти ее от Базена (39). В то же время революционеры Парижа без руководства, организации, перед лицом 240 000 солдат и ополченцев, зацикленных на замирении с врагом, отсрочили капитуляцию на многие месяцы и оплатили отсрочку своей кровью.
    Имитация негодования со стороны предателей вызвала только чувство брезгливости. Само название, «правительство обороны», было вопиющим обличением его членов. В этот скандальный день они разыграли свой последний фарс. Жюль Симон, собрав мэров и десяток высших офицеров (40), предложил передать верховное командование военным, способным реализовать определенный план. Тот жизнеспособный Париж, который деятели 4-го сентября приняли, они предложили теперь оставить другой власти в истощенном и кровоточащем состоянии. Ни одного из присутствовавших на совещании деятелей не возмутило это позорное предложение. Они ограничились отказом от безнадежного наследия. Это было как раз тем, чего ждал от них Жюль Симон. Кто-то пробормотал: - Надо капитулировать. – Это был генерал Леконт. Мэры поняли, для чего их созвали, некоторые из них выдавили из себя слезу.
    С этого времени Париж жил как пациент, ожидающий ампутации своих органов. Еще грохотали форты, еще приносили в лазареты убитых и раненых, но все знали, что Жюль Фавр уже в Версале. В полночь 27 января умолкли пушки. Бисмарк и Жюль Фавр пришли к почетному взаимопониманию (41). Париж сдался.
    На следующий день правительство обороны опубликовало основу переговоров – двухнедельное прекращение огня, немедленный созыв Законодательного собрания, сдача немцам фортов, разоружение всех солдат и ополченцев, за исключением одной дивизии. В городе воцарилась мрачная обстановка. В эти дни Париж поразил болевой шок. Состоялись лишь немногие демонстрации. С криками: - Долой предателей! – к ратуше пришел батальон Национальной гвардии. Вечером 400 офицеров подписали пакт сопротивления, выбрав своим командиром Брюнеля, отставного офицера, уволенного во время Империи из армии за республиканские убеждения и решившего идти маршем  к восточным фортам, которыми командовал адмирал Сэссе, приобретший стараниями прессы репутацию Борепера.  В полночь призыв к оружию и тревоге мобилизовал десятый, тринадцатый и двадцатый округа. Однако ночь была очень холодной, а национальные гвардейцы слишком безвольными, чтобы решиться на отчаянные действия. На призыв откликнулись лишь два-три батальона. Через два дня Брюнеля арестовали.
    29 января на наших фортах водрузили немецкие флаги. Документы были подписаны накануне вечером. 400 000 человек, вооруженных мушкетами и пушками, сдались 200 000 немцев. Форты, линия внешнего обвода были разоружены. В двухнедельный срок Париж должен был уплатить 200 000 000 франков. Правительство хвасталось тем, что выторговало сохранение оружия Национальной гвардии, но все знали, что для разоружения гвардейцев потребовалось бы штурмовать город. В общем, не согласное с капитуляцией Парижа, правительство национальной обороны сдало всю Францию. Условия перемирия затрагивало все армии провинций, кроме армии Бурбаки, единственной армии, которая выиграла от соглашения с немцами.
    В следующие дни поступили некоторые вести из провинций. Стало известно, что Бурбаки, под давлением пруссаков и после комической инсценировки самоубийства, двинул всю свою армию в Швейцарию. Физиономия и слабость депутации оборонцев в провинциях только начали проявлять себя, когда в газете Mot d’Ordre, которую основал Рошфор, вышедший из правительства 31 октября, появилась прокламация Гамбетты. Она заклеймила позорный мир и всю литанию декретов радикалов: не избираемость всех крупных функционеров и официальных депутатов Империи; роспуск генеральных советов; устранение некоторых судей (42), которые являлись частью смешанной комиссии 2-го декабря. Игнорировалось только то, что в течение всей войны депутация действовала вопреки своим последним декретам, которые, исходя от рушащейся власти, представляли собой всего лишь электоральные трюки, а имя Гамбетты значилось в большинстве избирательных списков.
    Некоторые буржуазные газеты поддержали Жюль-Фавра и Пикара, у которых хватило здравого смысла представить себя не имеющими себе равных в правительстве. Ни одна из этих газет не посмела докатиться до поддержки Трошю, Симона и Ферри. Ложное многообразие электоральных списков, предложенных Республиканской партией, объясняет ее бессилие в ходе осады. Деятели 1848 года отказались принять Бланки, но согласились с вхождением в списки нескольких членов Интернационала, чтобы использовать его название в своих целях. Их список, смесь неоякобинцев  и социалистов, получил название «первого из четырех комитетов». Клубы и общества рабочих составили списки более определенного характера. Один из списков носил имя депутата от немецких социалистов Либкнехта. Наиболее радикальным был список от Кордери.
    Интернационал и Федерация обществ рабочих, действовавшие во время осады невнятно и дезорганизовано, воспрянули с выработкой новой программы. В ней говорилось: «Нам нужно, чтобы среди тех, кто придет во власть, были и рабочие». Эти организации пришли к соглашению с Комитетом двадцати округов. Три организации выпустили такой же манифест. «Вот – говорилось в нем, - список кандидатов, представленных от имени нового мира партией, лишенной наследства. Франция стоит на пороге преобразований, рабочие имеют право находить и занимать свои места в новом порядке вещей. Социалистические революционные кандидатуры отрицают право оспаривать существование Республики, подтверждают необходимость доступа рабочих к политической власти, необходимость свержения олигархического правительства и промышленного феодализма». Наряду с рядом имен,  известных обществу, - Бланки, Гамбо, Гарибальди, Феликса Пиа, Ранвие, Тридо, Лонге, Лефрансе, Валлеса – эти социалистические кандидаты были популярны только в рабочих кварталах. Среди механиков, обувщиков, металлистов, портных, плотников, поваров, столяров-краснодеревщиков, граверов (43). Однако прокламаций этих организаций было мало. Люди, лишенные наследства, не могли состязаться с буржуазным истеблишментом. Их времени предстояло наступить позднее, когда две трети из них были избраны в Коммуну. Сейчас же получили мандаты только те, которые были приняты газетами среднего класса. Их было пятеро: Гарибальди, Гамбо, Феликс Пиа, Толен и Мало.
    Список представителей от 8-го февраля выглядел шутовством. Он включал все оттенки республиканцев и всех политических фантазеров. Луи Блан, который вел себя паинькой во время осады и поддерживался всеми комитетами, кроме комитета Кордери, возглавлял список с 216 000 голосов. За ним следовали Виктор Гюго, Гамбетта и Гарибальди. Делеклюз получил 154 000 голосов. Затем шла пестрая масса пережитков якобинства, радикалов, офицеров, мэров, журналистов и фантазеров. В список проник единственный член правительства, Жюль Фавр, несмотря на то, что его частная жизнь была разоблачена Мийером, которого тоже избрали (44). К вящей несправедливости, бдительный страж, единственный журналист, который во время осады всегда демонстрировал проницательность, Бланки, получил всего 52 000 голосов, примерно столько, сколько подали за противников плебисцита, в то время как Феликс Пиа получил 145 000 за свои статьи в Combat (45).
    Суматошное нелепое голосование, по крайней мере, подтвердило популярность идеи Республики. Париж, попранный империей и либералами, ухватился за Республику, которая обещала ему лучшее будущее. Но даже до того, как объявили результаты выборов, он услышал свирепый рык реакции, исходивший из провинциальных избирательных урн. Перед тем как единственный из его представителей покинул город, Париж увидел, как к Бордо направились отряды крестьян, Pourceaugnacs (свинопасов), мрачных клерикалов, призраков 1815, 1830, 1848 г.г., высоких и низких реакционеров, которые, ворча и ярясь, двинулись на овладение Францией милостью всеобщего избирательного права. Что означал этот циничный маскарад? Каким образом эта подземная растительность ухитрилась прорваться и перерасти верхушку страны?
    Надо было Парижу и провинциям подвергнуться разгрому,  прусскому Шейлоку - выкачать из нас миллиарды и вырезать фунт нашей плоти. Нужно было  состоянию застоя отягощать в течение четырех лет сорок два департамента, лишить жизни, либо согнать с родной земли 100 000 французов, черному братству - водить по всей Франции свои процессии, чтобы осуществить эту большую консервативную махинацию. Махинацию, которую от первого своего часа до окончательного краха, революционеры Парижа и провинций не прекращали осуждать перед лицом наших вероломных или инертных правителей.
    В провинциях поле боя и тактика не соответствовали друг другу. Заговор, вместо того, чтобы осуществиться правительством, расстроил его планы. В течение всего сентября реакционеры прятались в своих берлогах. Правительство национальной обороны забыло об одном элементе обороны – провинциях, 76 департаментах. Но этот элемент бурлил, демонстрировал жизнеспособность. Только они сдерживали реакцию. Лионцы даже раньше парижан поняли свой долг. Утром 4-го сентября Лион провозгласил республику, водрузил красный флаг и учредил Комитет общественной безопасности. Марсель и Тулуза организовали региональные комиссии. Оборонцы ничего не поняли в этом патриотическом порыве. Они думали, что Франция раскололась, и отправили для восстановления единства двух весьма запятнанных фигур, Кремье и Глэ-Бизуа, наряду с бывшим губернатором Канна, бонапартистом, адмиралом Фуришо.
    Делегация прибыла в Тур 18-го сентября. Патриоты поспешили ее встретить. Они уже организовали на западе и юге Лиги, чтобы выстроить департаменты в боевой порядок против врага и восполнить нужду в основополагающем импульсе. Они окружили делегатов Парижа, требуя от них приказов, энергичных мер, присылки комиссаров. Они обещали полное сотрудничество. Негодяи говорили в ответ: - Мы сейчас стоим лицом к лицу, позвольте говорить откровенно. Увы, у нас больше нет армии. Всякое сопротивление невозможно. Мы держимся только для того, чтобы выторговать лучшие условия. – Мы сами были свидетелями этой сцены (46). Раздался лишь один возглас негодования: - Что! В этом состоит ваш ответ, когда тысячи французов готовы поддержать вас своими жизнями и имуществом?
    28-го сентября Лион воспрянул. Всего лишь четыре департамента отделяли его от врага, который мог в любой момент придти, чтобы наложить на город контрибуцию, а с 4-го сентября он тщетно добивался оружия. Муниципалитет, избранный 16-го сентября вместо Комитета общественной безопасности, проводил время в перебранке с префектом, Шайем-Лакуром, заносчивым неоякобинцем. 27-го сентября вместо серьезных оборонительных мер совет уменьшил плату рабочим, нанятым для сооружения фортификаций, и назначил генерала без войск Клюзере командующим армией, которую только предстояло создать (47).
    Республиканские комитеты Ле Бротто, Ла Гийотьер, Ла Круа-Рус (48) и ЦК Национальной гвардии решили уговорить магистрат и 28-го сентября предложили ему энергичную программу обороны. Рабочие, занятые на сооружении фортификаций, во главе с Сэнем, поддержали эту инициативу демонстрацией. Они заполнили площадь Терро и старались повлиять на магистрат речами или воодушевлением. Сэнь предложил назначить революционную комиссию и, предвосхищая Клюзере, назначил его командующим Национальной гвардии. Клюзере, весьма озабоченный своим будущим, появился на балконе лишь для того, чтобы предложить свой план и посоветовать сохранять спокойствие. Однако после учреждения комиссии он больше не осмелился отнекиваться, но отправился на поиски своих войск. У двери мэр Гено и префект его арестовали. Они проникли в магистрат со стороны площади Комеди. Сэнь, запрыгнув на балкон, объявил об инциденте толпе, которая, прорвавшись в магистрат, освободила будущего генерала и в свою очередь арестовала мэра и префекта.
    Вскоре на площадь Терро прибыли батальоны буржуазии. За ними появились отряды из Ла Круа-Рус и Ла Гийотьер. От одного выстрела могло случиться величайшее несчастье. Стороны вступили в переговоры. Революционная комиссия исчезла, а генерал оказался в обморочном состоянии.

    Это был тревожный пролог. В нескольких городах проявились другие симптомы. Префекты даже председательствовали в Лигах и встречались друг с другом. В начале октября адмирал Канна смог выставить только 30 000 пехотинцев, из Тура же не вышло ничего, кроме декрета о проведении выборов 16-го октября.
    9-го октября, когда Гамбетта спустился со своего воздушного шара, стартовали все патриоты. Консерваторы, начавшие было выползать из своих укромных уголков, снова уползли обратно. Пыл и энергия его первой прокламации увлекли людей. Гамбетта полностью владел Францией. Он был всемогущ.
    Он располагал огромными ресурсами Франции, бесчисленным количеством людей, арсеналами Бурга, Бреста, Лориента, Рошфора, Тулона. У него были такие мастерские как в Лилле, Нанте, Бордо, Тулузе, Марселе, Лионе. Море для него было открытым. В его распоряжении было несравненно больше сил, чем их имелось в 1793 году, в котором приходилось сражаться одновременно с внутренними и внешними мятежами. Города были полны энтузиазма. Муниципальные советы проявляли активность, в сельских районах по-прежнему не было признаков сопротивления, национальные резервы сохранялись нетронутыми. Для раскаленного металла  требовалась только формовка.
    Дебют депутата был омрачен серьезным промахом. Он выполнил декрет Парижа, предусматривавший отсрочку выборов, которые обещали укрепление республики и боевого духа. Сам Бисмарк говорил Жюлю Фавру, что не желает созыва Ассамблеи, поскольку она выскажется за войну. Энергичные циркуляры, некоторые меры против интриганов, официальные инструкции префектам прояснили бы и успешно выявили  это патриотическое усердие. Ассамблея, крепкая республиканскими устремлениями, под энергичным руководством, заседая в многонаселенном городе, стократно увеличила бы национальную энергию, выявила бы скрытые таланты, мобилизовала бы все в этой стране, кровь и золото. Она провозгласила бы Республику, а в случае принуждения к переговорам из-за поражений, спасла бы страну от падения, предотвратила бы наступление реакции. Но рекомендации Гамбетты носили формальный характер. – Выборы в Париже лишь вернут дни, подобные июньским, - говорил он. – Нам следует обойтись без Парижа, - отвечали ему мы. Все было бесполезно. К тому же, несколько префектов, неспособных влиять на окружение, предсказывали исход выборов в пользу замирения. В отсутствие энергии для борьбы с реальными проблемами, Гамбетта вообразил, что может исправить положение лукавой риторикой о собственном всемогуществе.
    Внес ли он крутой политический перелом? Нет. Вся его программа состояла в том, чтобы «обеспечить порядок и свободу» (49). Кремье называл бонапартистов «заблудившимися республиканцами». Гамбетта верил или делал вид, что верит в патриотизм реакционеров. Чтобы ввести его в заблуждение достаточно было нескольких папских зуавов, презренной покорности бонапартистских генералов, лести нескольких епископов (50). Он продолжил тактику предшественников, направленную на умиротворение всех. Он пощадил даже функционеров. Он с коллегами запретил увольнение какого-либо сотрудника в департаментах финансов и народного просвещения. Военное ведомство оставалось долгое время под верховным руководством бонапартиста и тайком противилось обороне. Гамбетта сохранил в ряде префектур тех же сотрудников, которые составляли проскрибционные списки участников событий 2-го декабря 1851 года. За исключением увольнения нескольких мировых судей и небольшого числа магистратов ничего не изменилось в составе политических кадров, весь состав нижестоящих административных инстанций остался нетронутым.
    Хватало ли ему власти? Его коллеги по совету не смели даже подавать свои голоса. Префекты знали только его. Генералы вели себя в его присутствии как школьники. Нуждался ли он в кадрах? Лиги состояли из основательных людей. Мелкая буржуазия и пролетариат могли бы обеспечить его кадрами.
    Гамбетта видел в них лишь препятствия, хаос, федерализм и бесцеремонно отверг делегатов от этих классов. Каждый департамент располагал группами знающих, опытных республиканцев, которым можно было доверить административные функции и часть усилий по укреплению обороны под руководством комиссаров. Гамбетта отказался иметь с ними дело почти по всем вопросам. Немногих он назначил потому, что знал, как связать их по рукам и ногам. Он облек полной властью префектов, большинство из которых были пережитками 1848 года, или коллег по Конференции Моле (51). Это были вялые, болтливые, боязливые субъекты, заботящиеся лишь о том, чтобы выговориться, а многие из них, беспокоились также о тем, чтобы свить себе гнездышка в департаменте.
    Дело обороны в провинциях двинулось на двух костылях – Военном ведомстве и префектах. Правительство руководствовалось этим абсурдным планом примирения.
    Предложил ли новый депутат, по крайней мере,  основательную военную концепцию? «Никто в правительстве, ни генерал Трошю, ни генерал Лефло, никто не выступил с планом проведения какой-либо военной операции (52)». Обладал ли он, как минимум, проницательностью, способной компенсировать недостаток опыта? После 20-дневного пребывания в провинциях он понимал военную обстановку не лучше, чем тогда, когда был в Париже. Сдача Меца исторгла из него негодующие прокламации, но он осознавал, что это был момент для величайшего напряжения сил, не больше, чем его коллеги в магистрате.
    Немцы были вынуждены использовать для осады Парижа все свои войска, за исключением трех дивизий численностью в 30 000 человек и большей части своей кавалерии. У них не оставалось никаких резервов. Три дивизии в Орлеане и Шатодане сдерживались нашими войсками по берегам Луары. Кавалерия, хотя и заполоняла значительную территорию на западе, севере и востоке страны, не могла бы выстоять против пехоты. В конце октября немецкая армия перед Парижем, имея сильные укрепления со стороны города, была весьма уязвима со стороны провинций. Появление войск численностью в 50 000 солдат, даже не имеющих опыта, заставило бы пруссаков снять блокаду.
    Мольтке отнюдь не недооценивал угрозу. Он решил в случае необходимости снять блокаду, пожертвовать артиллерийским парком, формировавшимся тогда в Виллекубле, чтобы сосредоточить операции армии в провинциях, и восстановить блокаду только после победы, то есть, после прибытия армии из Меца. «Для эвакуации нами позиций все было готово. Нам нужно было только запрячь лошадей», свидетельствовал очевидец, швейцарский полковник Д’Эрлак. Официальные газеты в Берлине уже готовили общественное мнение к этому событию.
    Снятие хотя бы на короткое время блокады Парижа могло бы привести под давлением Европы к почетному миру. Почти определенно. Возвращение Парижу и Франции живительной энергии, восстановление снабжения великого города и последующее продолжение сопротивления дали бы необходимое время для формирования провинциальных армий.
    В конце октября наша Луарская армия находилась в процессе формирования, 15-ый корпус в Салбри, 16-ый – в Блуа. Они уже насчитывали 80 000 человек. Если бы корпус двинули в промежуток между баварцами в Орлеане и пруссаками в Шатодане, если бы такое случилось – и это было бы нетрудно, учитывая его превосходство в численности – корпус бы разгромил вражеские группировки одну за другой, путь на Париж был бы открыт, и освобождение столицы было бы почти несомненным.
    Делегация Тура не заглядывала так далеко. Она ограничилась усилиями по возвращению Орлеана, созданием близ него укрепленного лагеря. 26-го октября генерал Д’Аурель де Паладин, назначенный Гамбеттой командующим двумя корпусами, получил приказ освободить город от баварцев. Генерал был сенатором, ярым, фанатичным реакционером, годным, в лучшем случае, лишь выполнять функции офицера зуавов. В душе оборона ему претила. Решили атаковать город со стороны Блуа. Вместо того чтобы отправить 15-ый корпус пешим маршем, который занял бы в случае перехода через Ромарантин 48 часов, Депутация послала его через Вирзо в Тур по железной дороге, что заняло 5 дней и не могло остаться скрытым для неприятеля. Все же, 28-го октября Д’Аурель встал лагерем перед Блуа с, как минимум, 40 000 солдат, и на следующий день он должен был отправиться в Орлеан.
    28-го октября в 9 часов вечера командующий германскими войсками сообщил ему о капитуляции Меца. Д’Аурель, под этим предлогом, телеграфировал в Тур, что вынужден прекратить свои передвижения.
    Сколько-нибудь способный генерал, сколько-нибудь уверенный в себе военачальник, напротив, сделал бы все возможное. Поскольку немецкая армия у Меца, теперь получившая свободу действий, устремится к центру Франции, нельзя было терять ни дня, чтобы опередить ее. Дорог был каждый час. Наступила критическая фаза войны.
    Депутация из Тура была столь же глупа, сколько Д’Аурель. Вместо отправки генерала в отставку, она удовольствовалась стенаниями, приказав ему сосредоточить свои войска. Срок окончания сосредоточения  был определен 3-го ноября (53). Тогда Д’Аурель имел 70 000 солдат, расположившихся от Мера до Маршенуа. Возможно, он хотел покрасоваться, пока его не захлестнули события. В тот самый день целая бригада прусской кавалерии была вынуждена покинуть Мант и отступить перед отрядами ополченцев. Французские войска видели двигающимися маршем от Курвиля в направлении Шартра. Д’Аурель не шелохнулся, а депутация оказалась столь же парализованной, как и он. «Месье министр, - писал 4 ноября депутат военной комиссии месье де Фрейсине (54), - армия и я сам не знаем, правительство хочет мира или войны. В текущий момент, когда все мы отдаемся осуществлению тщательно разработанных проектов, головы генералов смущают слухи о прекращении огня, а сам я, ищу способы поднять их боевой дух и подтолкнуть к дальнейшему движению. Не знаю, буду ли дезавуирован правительством на следующий день». В тот же день Гамбетта отвечал: «Относительно вредного влияния политических колебаний правительства с вами согласен. С сегодняшнего дня нам нужно решить вопрос о своем движении вперед». 7-го ноября Д’Аурель все еще оставался неподвижным. Наконец, 8-го ноября он выступил и продвинулся примерно на 15 километров, а вечером снова приказал сделать привал (55). Все его войска насчитывали, в целом, 100 000 человек. 9-го ноября он решил атаковать Кулмир. Баварцы немедленно ушли из Орлеана. Вместо того чтобы их преследовать, Д’Аурель объявил, что собирается закрепиться перед городом. Депутация позволила ему поступать, как знает, и не отдала ни одного приказа преследовать противника (56). Через три дня после сражения Гамбетта прибыл в штаб и одобрил план Д’Ауреля. Во время передышки баварцы вернулись под Тури, а две дивизии, спешившие из Меца по железной дороге, высадились перед Парижем. Мольтке смог без труда направить 17-ую прусскую дивизию к Тури, куда она прибыла 12-го ноября. Три других армейских корпуса продвинулись из Меца к Сене форсированными маршами. Невежество депутации, обструкция Трошю, злая воля и промахи Д’Ауреля уничтожили шансы снятия блокады Парижа.
    19-го ноября армия из Меца блокировала Париж с севера и юга. С этих пор депутация была вынуждена играть лишь одну роль – готовить боеспособные маневренные армии для Франции и находить необходимое время для этого, как делали в древности римляне, а в наше время – американцы. Она предпочла заниматься бессмысленной показухой, забавляя общественное мнение бряцаньем оружия и воображая, будто они могли таким образом озадачить также пруссаков. Депутация бросила против них солдат, мобилизованных всего несколько дней назад, без четких рекомендаций, без дисциплины, без достаточного вооружения, фатально обреченных на поражение. Префекты, ответственные за организацию ополчения и те, кто занимался военной мобилизацией, постоянно конфликтовали с генералами и тонули в деталях оснащения. Генералы, неспособные управлять этими небоеспособными контингентами, наступали только по принуждению. Гамбетта по прибытии заявил: - Мы создадим молодых лидеров – но важные приказы были отданы этим служакам империи, потрепанным, невежественным, ничего не смыслящим в патриотических войнах (57). К молодым рекрутам, которые, должно быть, поддавались пламенным призывам, Д’Аурель обращался с религиозной проповедью и призывом любить военную службу (58). Сообщник Базена, Бурбаки (59), по возвращении из Англии принял командование восточной армией. Слабость нового делегата стимулировала сопротивление всех недовольных. Гамбетта спрашивал офицеров, будут ли они служить под командованием Гарибальди (60). Он не только позволил им отказаться, но даже позвал кюре, который провозгласил с кафедры цену за голову этого военачальника. Гамбетта осторожно объяснил роялистским офицерам, что вопрос заключается не в том, чтобы защищать Республику, но территорию страны. Он отпустил папских зуавов, чтобы водрузить знамя Священной души. Он позволил адмиралу Фуришо бороться с депутацией за распоряжение флотом (61). Он с негодованием отвергал каждый проект принудительного займа и отказывался от санкций в отношении тех, которые голосовали за него в некоторых департаментах. Он оставил железнодорожные компании, ведущую силу транспорта, в руках реакционеров, всегда готовых умножить трудности. С конца ноября эти громкие и противоречивые команды, эти скопления неэффективных декретов, эти полномочия, передаваемые и отбираемые назад, ясно доказали, что имелось в виду только притворное сопротивление.
    Страна покорилась, отдавая все с пассивным безрассудством. Воинские контингенты были собраны без труда. В сельских районах не было бунтующих рекрутов, хотя при армии отсутствовала жандармерия. Лиги уступали по первому требованию. Единственный протест имел место 31-го октября. Революционеры Марселя, возмущенные слабостью своего муниципального совета, провозгласили Коммуну. Клюзере, просил из Женевы от «прусского» Гамбетты командования армейским корпусом, появился в Марселе, потребовал назначить себя генералом, снова уклонился от борьбы и уехал в Швейцарию. Его достоинство не позволяло ему служить простым солдатом. В Тулузе население изгнало генерала. В Сент-Этьене Коммуна просуществовала только час. Но повсюду было достаточно слова, чтобы передать власть в руки представителей Депутации. Настолько сильным было опасение каждого вызвать малейший беспорядок. Это самоотречение лишь играло на руку реакционерам. Иезуиты, которые возобновили свои интриги, были восстановлены Гамбеттой в Марселе, когда негодование народа выдворило их из города. Депутат отменил приостановку выпуска газет, которые публиковали письма от Шамбора и Д’Омаля. Он покровительствовал судьям, составлявшим часть смешанной комиссии, освободил судью, введшего в департаменте Вар практику казни каждого десятого, и уволил префекта Тулузы за приостановку функций другого префекта в От-Гароне. Бонапартисты снова овладели положением (62). Когда ультра умеренный либерал, префект Бордо попросил санкции на арест некоторых вожаков заговорщиков, Гамбетта резко возразил ему: - Это практика Империи, а не Республики. – Кремье же заявил: - Республика – это власть закона.
    Затем поднялась консервативная Вандея. Монархисты, клерикалы, капиталисты ждали своего времени, укрывшись в своих замках,  остававшихся нетронутыми, затаившись в семинариях, трибуналах, генсоветах, которые Депутация долгое время отказывалась распускать в массовом порядке. Они были достаточно благоразумны, чтобы показываться на разных полях сражений для демонстрации своего патриотизма. В течение нескольких недель  они присматривались к Гамбетте и обнаружили в нем либерала за трибуной.
    Их кампания началась и продолжилась благодаря единственным серьезным политикам, которыми владеет Франция – благодаря иезуитам, ведущей силе духовенства. Прибытие месье Тьера дало очевидного лидера.
    Деятели 4-го сентября сделали его своим послом. Франция, почти утратившая дипломатов со времен Талейрана, никогда не располагала деятелем, которого можно было так легко одурачить, как этого маленького человечка. Он наивно ездил в Лондон, Петербург, в Италию, врагом которой всегда был, выпрашивая для побежденной Франции альянсы, в чем ей отказывали, когда она еще не вела войну. Повсюду к нему относились несерьезно. Он встретился с Бисмарком лишь раз и договорился о прекращении огня, которое было отвергнуто 3-го октября.  Прибыв в первых числах ноября в Тур, он знал, что мир невозможен и что с этих пор будет война до конца. Вместо использования этой ситуации, помощи Депутации, он преследовал одну цель – дезорганизовать оборону.
    Нельзя было найти более опасного врага. Этот безыдейный, беспринципный, реакционный и трусливый деятель не смог бы добиться успеха нигде, кроме как у французской буржуазии. Но он всегда находился под рукой, когда либералам нужно было стрелять в народ, и он был удивительным мастером парламентских интриг. Никто лучшего него не знал, как подвергать нападкам и изолировать правительство, в какой пропорции распределять предубеждения, ненависть и интересы, как прикрывать интриги маской патриотизма и здравого смысла. Кампания 1870-71 г.г. станет, определенно, его шедевром. Он решался на что-то только благодаря пруссакам, и не обращал на них внимания, пока они не форсировали Мозель. Его врагами были защитники страны. Когда наши бедные ополченцы, без офицерских кадров и военной подготовки, потерпели поражение, столь же роковое как в 1812 году, Тьер был вне себя от восторга. Его дом превратился в штаб консервативного нобилитета. Казалось, что именно Бордо стал подлинной резиденцией правительства.
    Перед осадой реакционная пресса Парижа уделяла повышенное внимание провинции и с самого начала принижала значение Депутации.
    После прибытия месье Тьера пресса повела неустанную войну. Она не прекращала запугивать, обвинять, указывать на малейшие недостатки не с целью их исправления, но для злословия. И это всегда сопровождалось выводом: борьба бессмысленна, неповиновение законно. С середины декабря этот клич, которому неуклонно следовали все реакционные газеты, распространился по всей провинции.
    Вначале землевладельцы находили понимание у крестьян. Эта война могла вовлечь всех мужчин, которые не служили в армии или в Ополчении. Готовились военные лагеря, чтобы принять их. В тюрьмах Германии содержалось 260 000 французов. В Париже, Луаре, в восточной армии – более чем 350 000 человек. 30 000 погибли, тысячи заполнили госпиталя. С августа Франция дала войне, как минимум, 700 000 человек. Когда это кончится? В каждом доме раздавались жалобы: - Именно Республика хочет войну! Париж в руках левеллеров. – Что знает французский крестьянин о своем отечестве, и сколько крестьян могут сказать, где расположен Эльзас? Буржуазия имела в виду, прежде всего, крестьянина, когда сопротивлялась обязательному образованию. В течение 80 лет все усилия буржуа были направлены на то, чтобы превратить потомков волонтеров 1792 года в кули.
    Вскоре мятежный дух заразил ополченцев, которыми почти повсеместно командовали отпетые реакционеры. Здесь и там вели батальоны подручные императора или фанатичные роялисты. В армии Луары они бурчали: - Мы не будем сражаться за месье Гамбетту (63). – Офицеры ополчения бахвалились, что никогда не подвергнут жизни своих солдат опасности.
    В начале 1871 года провинции от края до края подверглись разложению. Некоторые распущенные генсоветы публично собирались, заявляя, что считают себя избранными. Депутация на этой волне, проклинала месье Тьера в своем кругу, но не позаботилась об его аресте. Революционеры, стремившиеся разъяснить Депутации, как далеко зашли дела, грубо одергивались. Гамбетта, изнуренный, утративший веру в сопротивление, помышлял лишь о примирении влиятельных людей. Он думал и о том, как устроиться в будущем.
    Как только был подан сигнал о проведении выборов, явился сценарий, тщательно подготовленный, скоординированный, объединивший  высокомерные группы консерваторов. Они составили списки кандидатов. Мы уже достаточно отдалились от октября, когда во многих департаментах они еще не смели выставлять своих кандидатов. Декреты о запрете избираться высшим бонапартистским функционерам затронули лишь теневых фигур. Коалиция, которая презирала людей, не вписавшихся в Империю, старательно сформировала персональный состав из аристократов в париках, процветающих землевладельцев, промышленных магнатов, деятелей, способных действовать бесцеремонно. Духовенство, искусно соединившее в своих списках легитимистов и орлеанистов, возможно, закладывало основу их подлинного сплава. Голосование проводилось методом плебисцита. Республиканцы стремились говорить о почетном мире. Крестьяне слышали только о мире любой ценой. Города хорошо знали, какую занять позицию. В большинстве своем они избрали либералов. Из 750 депутатов Ассамблеи 450 были урожденными монархистами. Очевидный лидер избирательной кампании, король либералов, месье Тьер получил поддержку в 23 департаментах.
    Отчаянный примиренец был под стать Трошю. Один измучил Париж, другой – Республику.

 

 

 

 

 

.



Понравилась статья? Поддержите нас донатом. Проект существует на пожертвования и доходы от рекламы