Дерош-Ноблькур Кристиана Тутанхамон. Сын Осириса Глава 2 МИР МЕРТВЫХ И ЖИЗНЬ ЖИВЫХ К ЗАПАДУ ОТ ФИВ

     Наша следующая глава посвящена окрестностям Фив. И хотя, для того чтобы воссоздать картину юных лет Тутанхамона, нам придется отправиться вверх по Нилу в Тель-эль-Амарну, мы постоянно будем возвращаться в этот величественный город и его окрестности с их бесценными историческими памятниками. Изучая эти камни и глыбы, мы оказываемся в XIV в. до н. э., в самом сердце полнокровной и живой цивилизации.
     Храм Луксора на берегах Нила ныне напоминает роскошный сад с величественными деревьями. Приближаясь к нему, невольно ощущаешь всесилие богов и жрецов Египта, немало выгадавших от расточительства фараонов. Луксор, однако, создавался в первую очередь как южная резиденция великого бога Амона, где протекала его личная и семейная жизнь и куда он направлялся во время своего одиннадцатидневного явления на великий праздник Опет. Во время этого путешествия он представал взорам верующих на роскошной церемониальной барже, отделанной золотом.
     Карнак представляет собой скопление разных храмов, лабиринт святилищ и пилонов, его двери и стены покрыты изображениями царей и богов. Храмы и святилища сооружались в честь всех верховных божеств египетского царства. Главным среди них был Амон, чье имя переводится как «Сокрытый», но присутствие которого ощущается повсюду; это он дарует силу и вечную жизнь фараону. Два высоких султана на его головном уборе символизируют его небесное происхождение. Он, таким образом, выступает одновременно и в роли незримого демиурга в вышних сферах, и в роли земного бога, которому служат его жрецы, получающие от фараона всяческую моральную и материальную поддержку, какую только может желать Амон.
     Среди всевозможных изображений фиванских царей одно — украшающее седьмой пилон большого храма — выглядит весьма красноречиво: это изображение Тутмоса III, который семнадцать раз покорял Азию. Он преподносит очаровательной и миниатюрной богине, покровительнице Фив (под эгидой Амона), великое множество врагов, упавших на колени и молящих о пощаде. В другом месте на огромной панели изображена куча золота, удивительных драгоценностей и экзотических фруктов, захваченных во время победоносных походов и преподнесенных божеству данного святилища в качестве благодарственной жертвы.


    

     Каждый египетский монумент хранит память о каком-нибудь событии или важном эпизоде. Располагая столь обширными сведениями касательно правления Тутмоса III, великого завоевателя, исследователи смогли увязать изображение на обелиске, смысл которого подтверждает надпись на постаменте, рисунок на стене фиван-ского храма и сделанную клинописью надпись, в которой упоминается ассирийский царь Ашшурбанипал. Надпись сообщает нам, что, когда Ашшурбанипал разграбил Фивы, он переправил в свой дворец две колонны (или обелиска), которые установил у ворот храма. Изготовленные из электрона, сплава, на 75% состоящего из золота, на 22% — из серебра и на 3% — из меди, они вместе весили 2500 талантов, 166 650 фунтов, или около 600 килограммов.
     Легко представить, какую безграничную власть имели жрецы Карнака над фараонами. Подтверждением тому служат слова царицы Хатшеп-сут, высеченные на основании ее обелиска в Карнаке:

«...Я сидела в своем дворце и размышляла о создавшем меня [Амоне]... Мое сердце повелело мне воздвигнуть ему два обелиска из электрона... И моя душа взволновалась при мысли о том, что скажут люди, которые спустя много лет будут смотреть на этот монумент и судить о том, что я сделала...»

     Однако царица обнаружила, что ей недостает драгоценного сплава. Она пишет далее:


«Что касается двух великих обелисков, которые мое величество покрыло электроном в честь отца моего, Атона, чтобы мое имя жило вечно в этом храме многие и многие века: они высечены из цельного камня, из твердого гранита, без трещин... Я высказала этим свое почтение Амону, как царь проявляет ее ко всем богам. Я хотела отлить их из электрона [но поскольку это оказалось невозможно] по крайней мере, я покрыла [электроном] их поверхность».

     Другими словами, царице пришлось довольствоваться тем, что обелиски покрыли слоем золота только снаружи. Они до сих пор стоят в Карнаке, и в их углах можно обнаружить желобки, в которые золотых дел мастера вставляли тонкие листы электрона.
     Мастер Тутмоса III украсил внутреннюю часть собственного погребального храма в Фивах целым циклом рисунков, повествующих о работах, которые проводились под его руководством в мастерских храма Амона в Карнаке. На одном видны два обелиска, и частично сохранившаяся надпись заставляет предположить, что они были изготовлены полностью из золотого сплава. То, что не смогла сделать первая великая царица мира, исполнил ее наследник, пользовавшийся услугами того же мастера. После азиатских походов Тутмос III опустошил сокровищницы завоеванных стран и смог преподнести богу и его жрецам два цельных изваяния из золотого сплава в знак благодарности Амону за помощь. По-видимому, это и есть те два обелиска, которые упоминаются в луврской надписи, каждый из них весит 1250 талантов (83 325 фунтов), и жрицы Фив отдали их Ашшурбанипалу, чтобы предотвратить дальнейшее разграбление города. Только при Тутмосе III Египет обладал таким немыслимым богатством.
     Несомненно, что этот фараон всем обязан жрецам Амона. С их помощью ему удалось отстранить от власти родную тетку, царицу Хатшепсут, под опекой которой он долгое время находился. Однако в какой-то момент великий завоеватель решил освободиться от ярма ненасытных жрецов. В самом Карнаке он напомнил им, что власть их не безгранична, использовав другой символ, образ еще одного бога, самого сильного из всех богов — Солнце. В раннединастический период в честь этого божества воздвигали техены — высокие колонны из хорошо подогнанных камней; они походили на цельный обработанный камень, вершину которого увенчивала небольшая пирамида. Техены были единственным объектом поклонения в храмах Солнца во времена V династии (около 2500 г. до н. э.). Позднее эти сооружения приобрели более изящный вид, наподобие игл, изготовленных из монолитного камня, которые попарно располагались у входа в храмы. Когда цивилизация фараонов начала клониться к упадку, греческие торговцы, насмехаясь над странными святынями, символика которых была им непонятна, окрестили их «обелисками» — вертелами.
     В конце своего правления Тутмос III решил возвести в Карнаке (в храме, посвященном восходящему солнцу, к востоку от большого храма Амона) один отдельный обелиск. Его предполагалось воздвигнуть не в честь могущественного правителя всего царства Амона, а в честь Солнца. Огромная каменная «игла» не была установлена при жизни Тутмоса, и надпись на ней говорит о том, что после его смерти она осталась лежать около карнакского священного озера. Его преемник, Аменхотеп II, воздвиг новые монументы и статуи во славу Карнака, но не использовал этот обелиск. Однако следующий фараон, Тутмос IV, завершил работу, начатую его дедом, и установил в святилище Амона, в центре двора восточного храма, отдельный обелиск, символ Ра Харахти, восходящего солнца (в настоящее время он находится в Риме).
     Действия нового царя встретили отчаянное сопротивление грозного духовенства Фив. Жрецы, которые запросто могли возводить на престол и свергать фараонов, несомненно, принимали активное, хотя не непосредственное участие в братоубийственной вражде Тутмосидов. Однако им, вероятно, пришлось пойти на компромисс с учеными жрецами Гелиополя, которые поклонялись солнцу, иначе каким образом новый наследник престола стал четвертым фараоном из рода Тут-мосов? По крайней мере, это вытекает из содержания надписи на монументальной стеле, возведенной у груди большого сфинкса Гизы, обнаруженной после того, как был расчищен песок, накопившийся здесь еще с римских времен. В этой надписи Тутмос IV открыто заявляет, что своим восхождением на трон обязан богу Хармахису.
     Из текста на стеле явствует, что будущий фараон первоначально не должен был унаследовать престол. Но вот однажды, охотясь неподалеку от мемфисского некрополя, он заснул в полдень в тени «хранителя некрополя» и увидел во сне Хар-махиса (Гора на небосклоне). Бог задыхался, заваленный песком, и сообщил ему, что тот, кто избавит его от невыносимого бремени, станет обладателем двух корон фараонов. Внезапно проснувшись, высокородный охотник погнал колесницу домой и немедленно приказал вызволить бога, заточенного в песках пустыни. Вскоре Аменхотеп умер, и, когда погребальная процессия двигалась по просторному залу среди колонн карнакского храма, статуя бога, которую несли жрецы, заставила их отклониться от избранного пути и приблизиться к молчащему и набожному Тутмосу, стоявшему в темном углу бокового нефа. По указанию бога Тутмос стал наследником трона.
     Таким образом, Амон продолжал возводить на трон царей, но Тутмос IV предпочел приписать все вмешательству Ра, богу солнца, которого он освободил от тяжелого бремени. Этот бог в моменты отдыха представал в обличье сфинкса, лежащего на линии горизонта и готового восстать, подобно фараону, когда придет время рассвета. Надписи не лгали: в начале этого века при раскопках была обнаружена стена, возведенная Тут-мосом IV, чтобы защитить сфинкса от песков; на кирпичах стояло царское клеймо.
     Карнак и его храмы, святилища Египта, хотя с момента их постройки минули тысячелетия, воскрешают прошлое с невероятной живостью и яркостью: глядя на них, невольно переносишься мыслью во времена Нового царства, блистательной роскоши XVIII династии и начала тех грандиозных перемен в одной из величайших в мире религий, которые положили конец безраздельному владычеству Амона. В священных местах своевольный фараон-мистик бросил вызов верховным жрецам, слепо цеплявшимся за авторитарные догмы и потерявшим всякую связь с быстро развивавшимся обществом.
     Временная опала Амона привела к тому, что святилища в городе храмов — оплоте официальной теологии и культа божественной личности фараонов — постепенно пришли в запустение или были разрушены. Пожар уничтожил великолепные деревянные порталы с бронзовыми накладками и повредил каменные перемычки. По иронии судьбы, после всех этих титанических усилий взошедший на престол царь-ребенок Тутанхамон по наущению своего хитроумного наставника вернул жизнь заброшенным храмам.
     Но не в религиозных центрах Карнака и Луксора следует искать следы и отзвуки пестрой повседневной жизни того времени. Их можно обнаружить на левом берегу реки, западнее Фив — на берегу мертвых. Там для египтолога прошлое самым причудливым образом сплетается с настоящим. На правом берегу, где древние фиванские дворцы и лачуги были разбросаны беспорядочно между громадными храмами, выросли современные дома, скрыв от нас руины богатейшей столицы Древнего мира. Правда, в последние годы Служба древностей расчистила храм в Луксоре, сняв культурный слой, скрывавший полностью террасу перед высокими трапециевидными башнями. Теперь стали видны полностью огромные статуи у стен и постамент восточного обелиска; второй такой же обелиск правительство Египта преподнесло в дар Франции в знак заслуг Шам-польона. Отныне мы можем любоваться прекраснейшим дромосом, или священным коридором, украшенным сфинксом с человеческой головой; дорога на Карнак, которой пользовались представители последней египетской династии, обрела свой первозданный вид; однако остальной город погребен под современным Луксором.
     Поэтому давайте покинем стовратные Фивы, огромные каменные порталы которых все так же возносятся в небо, и пересечем реку в западном направлении. Я часто проделывала этот путь в разное время года и в разные часы, и всякий раз впечатление было новым. Фиванская гора с пирамидальной вершиной казалась нежно-розовой или небесно-голубой на рассвете, горела золотом днем и окрашивалась пурпуром в недолгих сумерках — всегда величественная и прекрасная.

     Тот, кто хоть какое-то время провел в этих краях, знает, какое удовольствие пересекать Нил в вечной и бессмертной фелюке с залатанным треугольным парусом и белыми подушками на сиденьях. Иногда мальчик становится у руля, и пара гребцов заводит песню под дружные взмахи грубо сработанных весел, но обычно ветер надувает умело поставленный парус — египтяне всегда были хорошими моряками. Когда в конце февраля уровень Нила падает, обнажаются песчаные отмели (знаменитые чесу), на которых местные жители сразу же начинают сажать помидоры и кабачки. Порой встречаешь лодку с крестьянами, поющими под удары даробуки, — врзможно, они справляют свадьбу, или громоздкую, неказистую фелюку, битком набитую товарами, лесом, скотом и пассажирами, — паром, доставляющий на другой берег обитателей Курны, Курнет-Мюрай и Эль-Хоха — деревень на западном берегу.
     Путешественника, перебравшегося через Нил и не желающего воспользоваться услугами местного такси, поджидают ослы, хотя не всякий способен по примеру местных жителей ездить на них без седла. Здесь редко встретишь придорожные рынки, предлагающие покупателю всевозможные яства, одежды и кувшины из пористой глины, в которых вода всегда остается свежей и прохладной, также едва ли вам попадется телега, укрытая пальмовыми ветками, куда набились женщины в черной парандже или щебечущие, как птицы, девушки в ярких одеяниях. Западный берег спокоен в своем величии: вы ощущаете, что находитесь среди подданных фараона и ступаете по священной земле, в которой похоронены их далекие предки. Но эта волшебная земля также таит в себе несметные сокровища. Полицейский участок расположен около причала, и тот, кто не живет на западном берегу, обязан покинуть его до захода солнца.
     Оросительный канал тянется от реки через поля сахарного тростника, хлопка, пшеницы и берсема (разновидность клевера). Вся жизнь в поэтическом египетском пейзаже сосредотачивается в оазисах — в том числе и деревни, которые с равным успехом могли возникнуть тысячелетия назад или совсем недавно, с их пальмами и платанами, ослами, заму-сами (речными буйволами) и одногорбыми верблюдами. Прибрежные шадуфы, которые крестьяне по-прежнему используют, чтобы поливать свои поля после окончания паводка, вскоре уступают место сакехам. Терпеливые буйволы крутят эти водяные колеса, мальчик-погонщик с бичом в руке гнусавит заунывную и пронзительную песню под нескончаемый скрип колес.
     Первая деревня, которая попадается вам на пути, резко контрастирует со всем окружением. Она построена недавно и пока что не заселена, красивые домики в саидском (южном) стиле, в котором улавливается сходство с нубийскими жилищами, чем-то неуловимо напоминают древние постройки. В 1948—1949 гг. Служба древностей начала строить образцовую деревню, чтобы переселить в нее жителей Курны и тем самым спасти храмы и гробницы фиванской знати от грабителей. Здесь мы вступаем в странный мир: жизнь подступает к границам некрополя и вторгается в него, ибо местные, с позволения сказать, крестьяне, не желающие терять ни клочка плодородной земли, обосновались даже в храмах и гробницах.
     За зеленой долиной и развалинами заупокойного храма Аменхотепа III, от которого остались только знаменитые колоссы Мемнона — впечатляющие и наглядные свидетельства исчезнувшего мира, — начинается пустыня. Плодородные почвы внезапно уступают место безжизненным пескам и камню; здесь уже ничто не может расти. Вместо прохладного ветерка с реки, вас обдает жаром доменной печи. Это и есть настоящий левый берег, царство фиванских мертвых, где жрецы, бальзамировщики, гробовщики, могильщики и стражи, охранявшие склепы, жили своей жизнью в тени гробниц и монументов, воздвигнутых царями Нового царства: Дейр-эль-Ба-хри, Рамессеум, Мединет-Абу...
     Все это — заупокойные храмы царей, реально похороненных в другом месте. В эпоху XVIII династии подземная часть царского погребального комплекса была отделена от храма, умерших стали хоронить за внушительной скалой Дейр-эль-Бахри, в высохшем русле правого притока Нила, получившем название Долина царей и Долина цариц. По примеру венценосных особ фиванская знать стала возводить свои вечные обители у той же скалы. В роскошных мастабах («гробницах в виде скамей») Древнего царства, сооруженных из известняка, имелись молельни, на фризах которых были помещены цветные барельефы с изображениями бытовых сцен. Когда Фивы превратились в столицу государства и правители стали размещать свои гробницы под естественной пирамидой, возведенной самой природой на вершине фиванской горы, придворные и сановники получили высочайшее разрешение высекать гробницы в склонах. Самые красивые расположены на нижнем уровне, где камень мягче и лучше поддается обработке. Прекраснейшие резные фризы времен правления Аменхотепа III сохранились в знаменитых молельнях гробниц Хемхета, Херуфа и Рамо-са. Выше по склону камень худшего качества и не всегда пригоден для резьбы. В этих случаях стены молелен гладко обтесывали и разрисовывали яркими красками, которые и сегодня не утратили своей свежести.
     В этих рисунках и барельефах жизнь Фив запечатлена во всех ее проявлениях: знатные гости на царском празднестве, судьи на скамьях, царский писец, исполняющий свои обязанности. Сады, деревья и растения окружают прямоугольные пруды с рыбами; над ними порхают птицы, и у берега цветет лотос. Мы видим садовый ша-дуф, не изменившийся за тысячелетия, и мастеров, заканчивающих статую или изготовляющих мебель. Строители делают глиняные кирпичи и складывают стену; пастух, красивый как молодой бог, гонит свое стадо домой. Девушка замерла на мгновение, подбирая колосья; батрак просит товарища вытащить из его ноги занозу. Крестьянин спит под деревом, на котором висит его бурдюк, а брадобрей занимается своим ремеслом прямо на поле.
     На красочных барельефах или плоских картинах представлены чуть ли не все ремесла; например, золотых дел мастер обрабатывает великолепный самоцвет, а литейщик плавит драгоценный металл. Знатные фиванцы собрались на пир, их ублажают хорошенькие девушки, музыканты и танцовщицы.
     В каждой гробнице встречаются очередные вариации на одни и те же темы. Две из них, присутствующие с самых ранних времен, — охота и рыбная ловля. Во времена XVIII династии подобные рисунки обретают особое изящество. Владелец гробницы изображен среди зарослей папируса в рыбачьей лодке, сплетенной из ивняка и обтянутой кожей; его сопровождают жена, иногда дети. На одном рисунке он бросает бумеранги в водоплавающих птиц. На другом показано, что он багром поймал двух больших рыб. Долго считалось, что этот традиционный мотив, столь часто использующийся в оформлении молелен, иллюстрирует приятное времяпрепровождение, ожидающее ушедших в мир иной.
     Мир умерших, особенно в погребальных храмах Фив, дает нам полное представление о жизни Египта в эпоху фараонов. Колодец-шахта у молельни вел под землю в погребальную камеру, которая являлась сугубо личной и куда никто не допускался после захоронения. Здесь, окруженная всем необходимым скарбом, лежала в саркофаге мумия.
Но воссоздать обстановку этой части некрополя не так уж трудно. Многое сохранилось, пусть даже в полуразрушенном виде, под песками или слоями азотного осадка, так называемого себах. И нам достаточно миновать Курну и Курнет-Мюрай и проследовать по пересохшему руслу, вади, между Долиной царей и Долиной цариц, оставив по левую руку заупокойный храм Рамзеса III, возвышающийся над романтическими руинами Джеме, древнего коптского города. По дороге в Долину цариц находится пещера, у входа в которую высечены надписи с обращениями к местной богине, «любящей молчание», богине-змее, которая правит на вершине горы. Во времена Нового царства здесь, вероятно, поклонялись двум кобрам, как и сегодня в некоторых домах Курнет-Мюрай привечают рептилий.
     Тропинка приведет нас к вади Дейр-эль-Меди-не. Сотрудники каирского отделения Французского института археологии Востока вот уже сорок лет расчищают от себах древние остатки большого, обнесенного стеной поселения, в котором в течение нескольких поколений во времена Нового царства жили рабочие некрополя. В поселении была главная улица и площадь, где набирали воду. Стражи, стоявшие на посту у каждых ворот, охраняли поселение и, возможно, присматривали за его жителями. Неподалеку располагалась пустынная гора — прибежище волков, гиен и разбойников.
     Одно за другим появляются из-под песка разрушенные жилища; на дверных косяках и основаниях колонн, поддерживавших крыши, написаны имена их владельцев. Таким образом, оказалось возможным сопоставить эти надписи со сведениями, содержащимися в найденных на месте раскопок папирусах, и именами владельцев гробниц в ближайшем некрополе. Многочисленные находки, в особенности остраконы, обнаруженные в стенах, в домах, культурном слое или тайниках колодцев северного храма, позволяют представить достаточно ясно, как протекала жизнь в деревне. (Остракон — кусок известняка или черепок, на котором писали иератическим письмом — упрощенными иероглифами; это позволяло древним египтянам экономить на дорогом папирусе.) Из записей мы узнаем, каким образом была организована работа. Бригады — сформированные сообразно тому, по правой или по левой стороне главной улицы человек жил, — спускались по тропе к узкому входу в долину, раскинувшуюся у подножия фиванского пика. Здесь они разбивали лагерь, каждая на «своей» стороне дороги. Лагерь служил им базой в последующие десять дней, в течение которых они работали. По истечении этого срока они возвращались в свое поселение, Сет-Маат, «Место правды».
     Эти рабочие, вопреки расхожему мнению, не были ни пленниками, ни рабами, и не похоже, что с ними обращались жестоко, а когда строительство заканчивалось — их предавали смерти. Напротив, тысячи остраконов содержат забавные отговорки, к которым прибегали ленивые строители, чтобы не выходить на работу. Так, одному пришлось срочно везти заболевшего осла к ветеринару, а другой три раза хоронил одну и ту же тетушку! Третий рабочий просит о повышении, а четвертому понадобилось отлучиться, чтобы заказать новый инструмент. Сообщается также о задержках, вызванных тем, что бригада наткнулась на «камень», прожилку кварца, которая тормозила работу. В счетах одного мастера указывается количество фитилей, выданных рабочим для масляных ламп, которыми они пользовались под землей.
     Благодаря этим черепкам жизнь поселения предстает перед нами во всей полноте. Домашние задания, исправленные красной тушью учителя, наброски и картинки к известным сказкам... Вот детальный рисунок царского профиля, который необходимо воспроизвести на гробнице, а здесь — сцена охоты с собаками на гиену или волк и мальчик, играющий на дудочке! Рассерженная мать жалуется соседу на непослушного сына, который, прячась за стеной, бросает камешки в школьниц. Благодаря остраконам мы точно знаем маршрут, которым следовала статуя бога, призванного выступить в качестве оракула для разрешения спора. Мы можем восстановить его путь от ворот деревни до того места, где бог назвал виновную сторону. Не упущена ни одна деталь, вплоть до скатанных кусочков папируса с разными знаками, которые использовались в качестве жребия. Официальные записи фиванского некрополя сообщают нам, какие продукты входили в ежедневный рацион местных жителей; мы узнаем также, что одно время за ними ездили к храму Мединет-Абу. В другой записи люди жалуются: «Мы ослабли от недоедания, потому что мы не получаем те продукты, которые фараон приказал выдавать нам» — и грозят забастовкой.
На некоторых черепках запечатлены судебные протоколы: например, по делу Хай, начальника работ, который якобы оскорбительно отзывался о фараоне. Был созван суд частного некрополя, и из отчета суда видно, какими исключительными привилегиями пользовались мастера. Хай судил кенбет, суд равных, по четыре человека с «правой» и «левой» стороны Дейр-эль-Медине, и председательствовал на этом разбирательстве его коллега. Ответчику были предоставлены все возможности для изложения своих доводов.
     Остраконы часто дополняют скудные данные, полученные, скажем, из фрагментов папируса, и тогда головоломку удается сложить. Наблюдательный египтолог, глядя на рабочего, чистящего колонну, заметит на ней имя владельца дома, Панеб. Он знает, что Панеб был мастером на работах в Сет-Маат, в самом центре которого располагался Дейр-эль-Медине, и ему на ум сразу приходит могила Панеба на западном склоне холма, у подножия которого располагалось поселение рабочих. Археологи подозревают, что Панеб несет ответственность за убийство бригадира Неферхотепа.   Подтвердят   ли   улики,   обнаруженные в его доме, это обвинение? Однажды в кладовой некоего Паваха был обнаружен кусок золоченого дерева, который неопровержимо свидетельствовал о его участии в ограблении могилы Рамзеса III, доказать которое судьи XII в. до н. э. так и не сумели. Однако Панеб оказался предусмотрительным  и  не  оставил  улик.   Его современники,   однако,   внимательно   следили за ним, и если сопоставить сведения папируса № 124 с каирским остраконом № 25 521, то невольно приходишь к выводу, что дурная репутация Панеба не была незаслуженной.
     Панеб жил во времена Саптаха II, в период между царствованием Сети II и Рамзеса III, в начале правления XX династии. Он пользовался своим положением начальника работ в некрополе: он заставил мастеров строить ему дом, ничего им не платил и распоряжался государственным имуществом как своим собственным. Одному из ремесленников он приказал расписать саркофаг, а другому — оштукатурить стены его гробницы, что явно не входило в обязанности мастеров, отделывающих царские усыпальницы. Он даже заставил Небнофера, сына Куджмеса, кормить принадлежащего ему быка в течение целого месяца за государственный счет, а еще одного ремесленника, Раубена, принудил делать циновки для своего дома. Это было возмутительно, но, очевидно, Панеб не видел разницы между личными и служебными делами. Его непосредственный начальник, Неферхотеп, главный мастер, разоблачил его и подал официальную жалобу царскому писцу, однако честный человек, не имеющий высоких покровителей, должен обладать большим мужеством, чтобы открыть правду, которая не всем удобна. Вор Панеб стал, вероятно, еще и убийцей, поскольку Неферхотеп внезапно умер, и Панеб вскоре занял его место. Он, видимо, не боялся небесной кары, в отличие от некоторых набожных грешников, вроде Неферабу, рабочего из того же некрополя, который из-за своих прегрешений ослеп. Терзаясь муками совести, он публично признался, что строил козни против своего соседа, и сразу же прозрел по милости богини Мересгер, обитавшей на вершине горы. Судя по свидетельствам папирусов, бесчестные негодяи вроде Панеба в Фивах времен XX династии не были редкостью. По всей видимости, нетронутое царское захоронение так и не будет найдено.
     Надписи, сделанные на скалах царского некрополя, свидетельствуют о том, что инспекторы регулярно проверяли состояние гробниц, но не догадывались, что грабители систематически наведываются туда за золотом и драгоценными маслами. Подобный поворот событий, однако, можно было предвидеть, ибо о царских погребальных сокровищах было всем известно. Кроме того, их выставляли на всеобщее обозрение во время погребальных шествий с правого берега Нила на левый, и подобное богатство наверняка будило алчность и завись у зевак, которым не было ведомо уважение к мертвым и страх перед высшими силами. Один случай воровства был раскрыт при Рамзесе IX, и дело это дошло до сведения высоких сановников. Определенно этот случай входил в юрисдикцию кенбета, хотя большинство обвиняемых были людьми низкого происхождения. Предположительно, суд вершился в храме на правом берегу Нила, в большом зале богини Маат, покровительницы правосудия и закона. В состав суда входили царский писец, верховный жрец Амона и другие видные чиновники. В соответствии с надписями в некрополе обвиняемые были заключены в храм Мут в Фивах, где подверглись допросу «с нанесением ударов палками по их рукам и ногам». Время было суровое и жестокое, и политический кризис в стране усугубили неурожаи и голод.
     Золото стало редкостью, и кое-кому было все равно, где оно лежит. Скандал приобрел грандиозный размах, когда Песиур, правитель Фив, выяснил, что идет планомерное разграбление гробниц царей и знати. Его рвение, возможно, обуславливалось желанием доказать соучастие или некомпетентность Павера, правителя западных Фив. Песиур уведомил Хемвесета, царского писца, после чего началось расследование. Проводились даже следственные эксперименты, во время которых были вскрыты среди прочих могилы царственной супруги Рамзеса III, царя Сехемре-Шедтави, Себекемса-фа и его жены Нубхас. Конечно, Паверу не оставалось ничего другого, как выдать преступников, хотя у них были влиятельные покровители. Однако царскому писцу удалось воспользоваться неосторожностью Песиура, который, придя в ярость от двурушничества Павера и продажности судей, не смог сдержать праведный гнев. Его неразумные высказывания достигли ушей царского писца, который срочно замял дело, оправдав и освободив обвиняемых. Паверу «вынесли порицание», в официальные архивы был направлен весьма формальный отчет. Есть основание полагать, что кого-то из грабителей гробницы Себекемсафа все-таки казнили, но очень многим удалось избежать этой участи благодаря протекции Павера и, несомненно, самого Хемвесета, который, надо думать, получил свою долю от награбленного добра.
     Подобное попустительство, а точнее, пособничество, могло только воодушевить грабителей, которые обратили свое внимание на великие гробницы Долины царей. Еще несколько раз ихудавалось схватить за руку, и теперь судьи были более добросовестными. Например, осквернители гробницы царицы Тии, жены Сети I и матери Рамзеса II, понесли заслуженное наказание. Гробницы этих двух царей также были вскрыты, и до начала правления XXI династии некрополь западных Фив не знал покоя. К этому приложило руку даже жречество, и папирус, хранящийся в Британском музее, сообщает нам о том, что заупокойный храм Рамзеса II был разграблен его же собственными жрецами. Таковы наглядные свидетельства разрухи, в которую погрузилась страна после бесконечных набегов ливийцев.
     Цари XXI династии, осознав, что они не в состоянии уберечь от осквернения гробницы своих предков, решили перенести царственные мумии в «тайники». Главный, предположительно, находился к северо-западу от Дейр-эль-Медине: в подземной камере длиной в 27 футов, вырубленной в скале, помещались тридцать простых саркофагов, где покоились в том числе мумии величайших фараонов: Аменхотепа I, Тутмоса II, Тутмоса III, Рамзеса I, Сети I, Рамзеса II и Рамзеса III. Секе-ненра, освободитель долины Нила, лежит рядом с этими владыками с лицом, пронзенным стрелой гиксосов. Этот жалкий «склеп», наскоро сооруженный последними царями Фив, их преданными писцами и смотрителями некрополя (такими, как Бутехамон), позволяет нам, совершив полный круг, вернуться к исходной точке — к современным обитателям фиванских некрополей.
     Их жилища разбросаны по территории от склонов холмов до долины, где располагается вади, С раннего детства их излюбленным местом для игр служит гора, чьи недоступные уголки они знают как свои пять пальцев и где нередко обнаруживаются тайники, откуда они черпают свои дивиденды. В 1874 г. Масперо заметил, что на рынке антиквариата появились фигурки с именами царей XXI династии, деревянная табличка с надписями тушью, приобретенная каким-то коллекционером (табличка Роджерса, в настоящее время хранится в Лувре), папирус, принадлежащий царице Неджмет и т. д. Направленные им для расследования инспектора действовали скорее как детективы, а не как официальные лица, и сумели в конце концов собрать нужные улики. Наконец, в 1881 г. было установлено, что хищениями руководят братья Абдулрассул из Курны и Мустафа Ага Айят, луксорский уполномоченный Британии, Бельгии и России! С разрешения Дауда Паши, губернатора Кенеха, Масперо арестовал и допросил Ахмеда Абдулрассула, но ничего этим не добился. Призванные в свидетели мэр и уважаемые люди Курны показали под присягой, что Ахмед — честнейший и бескорыстнейший человек, что он никогда «не копал» и не будет копать и не мог присвоить древнюю вещь, не говоря уже о том, чтобы осквернить царскую гробницу. Какая забавная перекличка с оправдательным приговором, вынесенным три тысячи лет назад фиванским высоким судом Паверу и его рабочим, грабившим некрополь! Абдулрассула отпустили на поруки. Вскоре между братьями вспыхнула ссора, Ахмед Абдулрассул, побывав в тюрьме, понял, что больше не может рассчитывать на покровительство Аги Айята, потребовал компенсации от подельщиков, настаивая на половине доли, а не на пятой части, как было условлено в 1871 г., когда они нашли сокровища. 25 июня 1891 г. Махмед, старший из братьев, явился с повинной к Дауду Паши, и 6 июля официальные представители Службы древностей последовали за ним в последний приют величайших египетских фараонов. Их украшения давно исчезли, золотые саркофаги были украдены и переплавлены древними грабителями. Их мумии, заново перепеленутые жрецами XXI династии, лежали рядом с мумиями простых людей в деревянных саркофагах, и только на некоторых стояли имена.
     Так случилось, что феллах, решивший разбогатеть, вернул Египту более тридцати его достойных предков. Их нельзя было оставлять ни на один день, в этом ненадежном убежище, поскольку жители Курны, взбудораженные слухами, бросились на поиски несметных сокровищ и едва не перебили археологов. Потребовалось сорок восемь часов непрерывной работы, чтобы на руках перенести саркофаг и то, что осталось от погребального инвентаря, к реке: тяжелые саркофаги несли шестнадцать человек, и на один переход требовалось восемь часов. Вечером 11 июля бесценная коллекция прибыла в Луксор, а через три дня, 14 июля, пароход «Меншех» с царственным грузом взял курс на Каир. Около Карнака на корабль чуть не напали; вести о продвижении судна по Нилу передавались по таинственному беспроволочному телеграфу, и тысячи мужчин и женщин, бросив свои поля и дома, выстраивались на берегах Нила, рыдали навзрыд, оглашали воздух пронзительными криками и посыпали голову пеплом, как это делали плакальщики при фараонах. Вот так под стройный хор причитаний когда-то могущественные правители летом 1881 г. прибыли в Каир.
     Когда в 1898 г. Виктор Лоре нашел гробницу Аменхотепа II в Долине царей, он также наткнулся на еще один царский тайник, в котором жрецы XXI династии спрятали тринадцать мумий, включая мумии Аменхотепа II, Сети II и Саптаха. На этот раз помощь грабителей не потребовалась: исследователь в течение долгого времени искал гробницы, которые посетил греческий географ Страбон, совершивший путешествие в Фивы.
     То, что не тронули воры древности, явилось манной небесной для нынешних обитателей Курны. Когда они нашли эту золотую жилу, фиванский антикварный рынок наводнили бесценные предметы, на которых имелись красноречивые надписи. Воры использовали древние заупокойные храмы как места общего пользования, в минуту опасности, когда за кем-то из них гналась полиция, спускались в погребальные камеры и оттуда попадали в разветвленную сеть соединявшихся между собой гробниц, по которым можно было свободно передвигаться, не поднимаясь на поверхность.
     В сентябре 1916 г. старый житель Курны, Мах-мед Хамад, внезапно разбогател и решил взять вторую жену, совсем молодую девушку. Круг его друзей расширился, и их разговоры часто крутились вокруг золотых монет. Таким образом, полиции стало известно, что Махмед нашел клад. Однажды на заре в деревню прибыла конная полиция, но бдительные жители успели разбудить Махмеда и его молодую жену. Золото нужно было как-то незаметно вынести из деревни. Красивая девушка наполнила корзину монетами, присыпала их мукой и, поставив ее на голову, спокойно спустилась по склону холма, обменявшись веселыми шутками с попавшимися ей навстречу полицейскими. Однако, когда она уже обогнула холм, последний полицейский игриво ткнул дубинкой в корзину, та упала на землю и золотые монеты покатились в разные стороны. Полицейские и местные жители принялись в суматохе драться за них; Махмеда и его дружков препроводили в Луксор, хотя за решетку угодил только он один.
     Происхождение золотых монет быстро выяснилось. В июле 1916 г. жители Курны попали на «Обезьянье кладбище» в южной долине под сильный ливень. Когда дождь прошел, они увидели ручей, стекавший по склону горы, и заметили внизу расщелину. Самые сильные и ловкие обвязались веревками и, спустившись со скалы, обнаружили еще нетронутую гробницу. Ее содержимое было немедленно продано скупщикам краденого, которые постепенно избавлялись от него, переправляя ценнейший антиквариат за границу. Феллахам посчастливилось напасть на погребальные сокровища трех сирийских принцесс, жен великого Тутмоса III.
     Спустя несколько лет Уинлок проводил раскопки в том районе, и у него, в числе прочих, работал Махмед Хамад. Таким образом, американский египтолог мог на месте изучить то, что осталось от сокровищ, многие из которых были приобретены музеем «Метрополитен». Находки эти были уникальны: чего стоили один только обруч для волос с головами газелей или золотой головной убор, инкрустированный голубой и красной пастой. Почему три принцессы похоронены вместе? Умерли ли они одновременно от какой-нибудь эпидемии? Или они участвовали в одном из заговоров, столь распространенных в гаремах египетских царей? Как бы там ни было, но их гробницу, очевидно, не тронули древние грабители, так как смотрители некрополя приходили и фиксировали все даты своих посещений на скале: «Год 22, первый месяц времени года Ахет, двадцатый день — приходил царский писец Бутехи». По другую сторону вади вторая наскальная надпись гласит, что «Писец Места Истины Горизонта [некрополь] также приходил в сопровождении «царского писца в доме Вечности» Тутмоса (родного отца) и Анхефамуна, своего сына. Возможно, эти люди помогали царю перезахоронить мумии фараонов в новом месте. Здесь ничто не вызвало у них подозрений, и они не стали переносить тела трех принцесс в общую усыпальницу.
     Умершие цари и живые грабители неотделимы друг от друга. Порой некрополи тщательно охранялись, в других городах строители и местные жители считали почивших царей и их сокровища своим достоянием. Неоднократно делались попытки переселить феллахов из Курны, в 1763 г. была даже применена сила. Ничто не помогало. Ученая комиссия Бонапарта была встречена градом камней.
     В такой обстановке жили и работали египтологи, разбившие лагерь на западном берегу Фив. Говард Картер, несомненно, выслушал множество рассказов о разбойниках и полицейских расследованиях, когда приступил к поискам в Долине царей.

.

Глава 1        Глава 3



Понравилась статья? Поддержите нас донатом. Проект существует на пожертвования и доходы от рекламы