Баранов Е. Московские легенды Козьма Дмитрич Молодцов и нищие

     Старичок-нищий лет семидесяти, кривой, с редкой бородкой, в 1924 году зимой был постоянным посетителем харчевни «Низок».
     Обыкновенно к вечеру после обхода города он спускался в подвал, где помещалась харчевня, заказывал щи или кашу и ел, сидя в шапке и рваном полушубке, а когда принимался за чаепитие, снимал их.
     В харчевне и на улице он был известен под кличкой «Николушка-свет», хотя имя его было Никифор. С чего взялась эта странная кличка, он и сам не знал, взялась же она давно, лет сорок тому назад, а он в то время уже нищенствовал.
     Откуда он был родом, точно узнать не удалось. Как-то он мне говорил, что родился в Москве, «от купца и офицерской дочери», в другой раз пространно рассказывал о том, как провел он детство в деревне у своего родного дяди и как во время игры в «чижика» ему выбили глаз. Где тут правда — не знаю.
     Во время наших бесед о старом московском времени он рассказал об одном из благодетелей нищей братии — купце Кузьме Дмитриче Молодцове. Этот рассказ был мною записан под живым впечатлением слышанного, а рассказ о другом таком же благодетеле, интендантском чиновнике Васильеве, своевременно не был записан, вследствие чего многие из его более или менее характерных подробностей утратились из памяти и поэтому я передаю лишь содержание его в общих и кратких чертах.
     Васильев жил в Москве, в одном из домов насупротив Страстного бульвара. Имел он обыкновение каждое утро оделять нищих деньгами: мужчин пятнадцатью, а женщин двадцатью копейками, и никогда не оделял медными, а всегда серебряными монетами. Кончилось это благотворение для него печально: он растратил большую сумму казенных денег, попал под суд, потом — в тюрьму. На суде он не оправдывался, объяснив, что намеренно тратил казенные деньги ради нищих, потому что нищие — люди обездоленные и помочь им необходимо, своими ли собственными деньгами или казенными — безразлично. А когда суд приговорил его к арестантским ротам, он сказал:
—  Ну что ж? Арестантские и арестантские. Был я в чинах, жил при полном своем удовольствии, а теперь остался без чинов и на арестантском положении.
     Тесть Васильева, важный генерал, хотел было выхлопотать у царя ему помилование, но Васильев сказал ему:
—  Нет, не надо мне царского прощения: раз суд определил мне тюремную жизнь, я и должен испытать ее.
     Так он и остался в тюрьме, там и умер.
     В последний раз я встретил «Николушку-свет» летом 1925 года на Арбате. Тяжело волоча ноги по тротуару, он пробирался по направлению Смоленского рынка и на ходу стонал:
—  Ой, батюшки! Ой, матушки! Не забудьте старого старика. Я остановил его, предложил ему «курнуть», что он любил.
     Во время курения он сказал:
—  Что за диковина такая? Как-то сразу я ослаб, ноги не хотят работать и весь будто разваливаюсь.
—  Старость подошла, — сказал я.
—  Ну, старость! — возразил он. — Оно, действительно, мне уж больше семидесяти, так ведь живут люди до девяноста и до ста. Годы тут ни при чем. И вот что удивительно: ни капли не болел, а сразу ослаб. Видно, на свалку пора, а не хотелось бы. Там такого денька, гляди, и не увидишь. Ишь, благодать какая, теплынь!..
     Потом я больше не встречал его, видно, и на самом деле попал он «на свалку».

 

     Раньше были благодетели, не забывали нищую братию. Вот, сказать, купец Молодцов Кузьма Дмитрич — у Рязанского вокзала торговал, бакалейную и мясную лавку имел, — так он особого обычая придерживался насчет нашей братии и голубей, ну, этих, простых голубей, бесприютных, которые без хозяина. Это теперь их почти не стало видать — в голодные годы пожрали, а до революции их в Москве мильены были и никто их не трогал, а еще кормили: старухи сидели с овсом, подойдет кто, купит копейки на две, разбросает.
     И Молодцов их тоже кормил, только по-особому, с нищими вместе. И такое правило было у него: как наступит утро, он и вывозит на площадь короб белого хлеба, мешок овса и денег-медяков. И главный приказчки Иван Мартьяныч при нем.
     А наша нищая братия уже собралась и голуби тысячами над площадью носятся.
     Вот Кузьма Дмитрич снимет картуз, перекрестится:
—  Ну-ка, говорит, Иван Мартьяныч, начинай с нищих. Откроет приказчик короб, примется оделять. Получил ломоть — подходи к Кузьме Димитричу, от него три копейки тебе будет. Не получишь ни больше, ни меньше, — всем поровну. И как получил свою порцию, проваливай, уступай место другому.
     Покончат с нами — давай голубям овес кидать. А голубей эти-их... может, тысяч двадцать.
     Раскидают, разбросают, идут торговать. А около лавок уже народ толпится. И даже многие из дальних кварталов приходили. У самих под носом лавки и товар лучше и дешевле, так нет, это не то, у Молодцова лучше! А Молодцов всякую заваль за хорошее спускал: и селедки тухлые бывали, и мясо тоже подгуливало. За такое мясо в другой лавке ругань была бы обязательно, а у Молодцова — ничего, сходило, да еще как сходило-то!
     И через нищую братию, и через голубей такое уважение было Кузьме Димитричу, и нарочито приходили посмотреть на эту раздачу. И шла про него хвала, и все одобряли его. А он человек смышленый был и с покупателем обращаться умел — с кем пошутит, побалагурит, и выходило у него по-хорошему. И приказчиков к тому же приучал, и сыновей.
     А сыновей у него было двое: Петька и Капитошка, и оба женатые, и оба ребятишек имели. И оба прохвостами были — рыжие, злые, все шипели, как змеи.
     Только отец не давал им повадки, держал в узде: не по его сделали, пожалуйте на расправу.
— А ну-ка, говорит, окаянный дух, позвольте вас попросить на три с половиной минуты.
     И приведет его в комнату. Позади лавки комната была: обедали там, чай пили. И постоянно самовар шумел на столе, собственно для Кузьмы Димитрича, потому что жить он без чаю не мог.
     И как приведет в комнату, сейчас со стены плеть снимет.
— Ну-ка, говорит, нагнись.
     А тот и ослушаться не подумает, нагнется, а Кузьма Димитрич хлобысь его плетью, хлобысь. И раз пять вытянет вдоль спины. Вытянет и говорит:
—  Запей чаем. — А тому хочешь-не хочешь, а пей.
     Только эта наука не шла впрок сынкам — грубияны были, им бы человека оборвать, а нищих терпеть не могли, просто сказать, ненавидели. Такие уже черти уродились!
     Ну, нам-то что до них? Нам главное Кузьма Димитрич, от него благодеяние шло, его одного мы и признавали.
     А тут слышим: Кузьма Димитрич помер. Мы и верить не хотим.
—  Вчера, говорим, был жив и ничем не болел, а нынче помер? Что же это такое?!
— А очень просто, говорят, запарился. Сняли с полка, а он хрипит. Повезли домой, а он дорогой помер.
     Ну, видим, правда: лавки закрыты, торговли нет. И многие тогда жалели Кузьму Димитрича, а всех больше — наша нищая братия. Сиротами мы остались. А на сыновей не было надежи. Ну, все же думали: как-никак, а будет от наследников для нас обед, а ежели не обед, так выдача будет. Ну, на худой конец, по гривеннику на помин души.
     И собрались мы к выносу тела. Думаем: «Пойдем проводим своего благодетеля на кладбище».
     Только наследники так и зашипели:
—  Не к чему, говорят, каравану всякой сволочи тащиться. От этой, говорят, рванины вонь да срамота.
     И приказали Ивану Мартьянычу гнать нас в шею. Ну, тот не стал гнать, а только сказал:
—  Вы уж, ребятки, не ходите. В самом деле, говорит, неловко: тут и катафалк, и все такое, а вы целой оравой попретесь. А лучше, говорит, завтра утречком соберетесь на площади, и что вам будет определено, я с удовольствием выдам.
— Ну, что же, говорим, так и так.
     И назавтра утром собрались мы, добрые молодцы, стоим и ждем милости от наследников, а голуби раньше нашего прилетели, расселись и тоже ждут. Ну, им, конечно, овсеца подай — больше ничего не требуется.
     Ждали мы, ждали... нет нашего Ивана Мартьяныча. И так думаем: человек вчера замотался с похоронами, устал и теперь отдыхает. Только народ мы привычный, подождем еще. И стоим, ждем, а его все нет.
     Смотрим — подходит городовой. Подошел и говорит:
— Чего вы ждете? Не будет вам ничего, я, говорит, это хорошо знаю. Расходитесь, не подводите меня.
     Ну, нешто наш брат послушает добрых слов? Подождем, мол, еще. А городового злоба взяла.
—  Что же, говорит, вы русского языка не понимаете, что ли? Расходитесь, так-растак!
     А мы стоим, перминаемся, думаем: вот-вот Иван Мартьяныч придет. Городовой еще пуще озлился.
— Кому говорю?! кричит. Расходись! раз... Расходись! два... Расходись! три! — Да ка-ак развернется... ка-ак учешет в ухо кто поближе к нему стоял...
     И давай катать кого в ухо, кого по шее, кого тычком в зубы.
     Как дуне-ем мы, рабы Божий, кто куда попало. И всех он разогнал, и голуби поднялись и улетели.
     Конечно, это рыжие псы виноваты были. Может, они и городового подкупили. После-то и посмеялись же мы!
— Ну, говорим, и помянули же Кузьму Димитрича!
     Только этим чертям, наследникам, не повезло: заспорили между собой из-за наследства, давай судиться и торговлю закрыли. А Иван Мартьяныч взял расчет и свою лавку в Кудрине открыл.
     И как мы узнали об этот, сейчас направились к нему. Думаем: как он много лет при Кузьме Димитриче жил и был его правой рукой, так, может, станет его обычая насчет нищей братии и голубей придерживаться? Вот приходим:
— Здравствуйте, говорим, Иван Мартьяныч! Помогай вам Бог торговать на собственном деле.
— Спасибо, говорит, ребята. Только какая у вас надобность до меня?
— Да вот, говорим, Иван Мартьяныч, как вы жили при нашем благодетеле Кузьме Димитриче и мы от вас кроме хорошего ничего не видели, так не будет ли от вас какой милости убогим людям?
     А он говорит:
—  Вот что, ребятки, я вам по чистой совести скажу: ежели, говорит, выдавать вам по копейке, обидетесь и осудите, а ежели, говорит, выдавать по три копейки, то я вылечу в трубу. А лучше, говорит, ничего не выдавать. Вы, говорит, у Молодцова глаза мне намозолили, а теперь хотите покоя лишить. Только, говорит, вы, пожалуйста, не приходите ко мне. А ежели станете приходить, так я привяжу к бечевке гирю-фунтовик и буду вас угощать — кого по башке, кого по спине.
     Ну, что поделаешь с таким человеком? Наворовал у Молодцова, открыл свое дело и возгордился. И не стали больше к нему ходить: шут, мол, с тобой, жри, нажирайся один...



Понравилась статья? Поддержите нас донатом. Проект существует на пожертвования и доходы от рекламы