Баранов Е. Московские легенды Как Пушкина жена погубила

     Алексей Кузнецов, парень двадцати пяти лет, крестьянин Тверской губернии, торгует на улице фруктами, цветами; выпивает, но немного; грамотный, но кроме книг лубочного издания о сыщиках и разбойниках ничего не читал. Знает много легенд о ведьмах, оборотнях, колдунах, в которых верит, потому что «сам своими собственными глазами насмотрелся на их подлые дела».
     С ним и его односельцем, тоже уличным торговцем Ильей Васютиным сидел я в харчевне за чаем и заговорил о Толстом.
— Этого Толстого, — отозвался Кузнецов, — и не поймешь, что он за человек был: пророк не пророк, а знал все, что случится. Вот революция... ведь он за десять лет вперед предсказал ее, и какое время обозначил, в такое она и пришла. Тогда много в газетах писали об этом. Ну, понятно, не ворожей и не гадатель был он, чтобы там по картам или еще каким другим средствием предсказывать, а дано было ему откровение от природы знать будущее. Вот и приходили к нему люди спрашивать про свою жизнь — чего, мол, нам ждать: худа или добра. И отец мой ездил к нему, только не пришлось посоветоваться с ним: он больной лежал в постели, и никого к нему не допускали. И очень жалел отец, что не повидался с Толстым.

—  О чем же хотел посоветоваться отец с Толстым? — спросил я.
—  Не знаю, — ответил Кузнецов, — отец никому про это не говорил. Рассказывал только, как в Ясную Поляну приехал и как дали ему пообедать. «Приняли, говорит, хорошо, не расспрашивали, какие, собственно, у меня дела к Толстому, а только сказали: больной, лежит в постеле, доктора запретили тревожить». Отец пообедал и поехал домой.
—  А вот Пушкин, — сказал я, — как думаешь о нем? Ведь он не ниже Толстого будет?
—  Пушкин сюда не подходит, — заметил Васютин. — Пушкина дело другое было.
—  Это верно, — подтвердил Кузнецов. — Пушкина дело особенное было. Пушкин стихи писал, а Толстой народ учил, вроде как проповедник. Ну, и он писал, только не стихи. Пушкин тоже очень разумный был, а кто из них выше поднялся — Толстой или Пушкин, — определить не могу. Не нам об этом судить: на это нашего ума не хватит. А вот историю про Пушкина слышал, как жена уложила его в земляную постелю на веки вечные, так это, действительно, подлее подлого она поступила.


     Тут видишь, красота ейная Пушкина погубила. Собственно, через красоту он и женился на ней. Ну, красота красотой, только в голове у нее ветер погуливал: любила она по балам и маскарадам шататься. А это дело известное, добра от него не жди. Человек от рук отобьется, и только одна глупость у него будет на уме. Тоже вот и она так-то. Стала ездить на эти балы, и сейчас целый хвост ухажеров начал волочиться за ней. Только настоящих не было, а все сволочь, шаромыжники.
     А тут появился один полковник — не чета им: собой красавец и в карманах у него густо. И живо отшиб от нее эту мелюзгу, всю эту поганую шантрапу. Денег не жалел. Эти брильянты, серьги, кольца...
— Позвольте спросить: какая марка?
— Тыща рублей!
     Он сейчас портмонет из кармана вытащит:
— Получай! — и ей в подарок.
     А той приятно и лестно. А полковник свое дело знает. Сперва эти брильянты, после того говорит:
— Едем в ресторан первого разряда в отдельном кабинете ужинать. Она было помялась, потом согласилась.
     Он и закатил ужин в двести рублей. Шинпанское тут, наливка, коньяк. Он ей бокальчик шинпанского преподнес. Она выпила. Он ей другой и третий. Она и опьянела. А пьяная баба какой человек? Ну, с этой поры она и стала его любовница.
     А Пушкин ничего не знает. Он думал, как она была взята из хорошего дома, так и поведение ее будет хорошее. А на деле оказалось поведение ее развратное. И вот идет раз Пушкин на бал и встретился там с тем полковником. Ну, попервоначалу умный разговор повели, только под конец заспорили о каких-то предметах. Ну уж, конечно, где там полковнику с Пушкиным спорить?!.. Пушкин совсем заклевал его. А тот и не знает, что ему сказать. И взяла тут полковника досада. Вот он и говорит:
— И чего ты ставишь себя так высоко? Ведь твоя жена вот в таких-то смыслах. Ну, одним словом, обозвал ее развратного поведения женщиной. Пушкин тут и залети ему в ухо. А полковник говорит:
— Кулаками не поможешь, давай стреляться. А Пушкину только это и надо.
— Понятно, говорит, станем стреляться: тут дело кровавое.
     Вот и вышли один против другого. Полковник и убил Пушкина. А жена что? Убил и убил. Ей лишь бы брильянты. Ну, нашелся такой, который содержал ее. Может, тот же полковник.

— И я слышал эту историю, — сказал Васютин, — только по-иному она рассказывается. Бриллианты не при чем были, а сама она на шею полковнику повесилась.
— Ну, ладно, — возразил Кузнецов, собираясь уходить. — Как бы там ни было, а все же полковник убил Пушкина.
     Когда он ушел, я спросил Васютина:
— Правда ли, что отец Алексея ездил к Толстому?
— Правда, — ответил тот. — Сам он рассказывал. А ты знаешь, кто был Алешкин отец?
— Откуда я могу знать? Я ни разу не видел его.
—  «Деловой» он был. По «сухому» и по «мокрому» делу работал. «Деловой» на острожном жаргоне — вор, грабитель, разбойник, смотря по делу, т. е. по преступлению: «сухое дело» — кража, «мокрое дело» — убийство ради грабежа.
—  Его все боялись в селе, — продолжал Васютин. — Отчаюга был, а посмотрел бы на него и не сказал бы, что он бандит: собой красивый, одевался хорошо, а начнет говорить — все так резонно выходит. Как началась германская война, его потребовали на фронт. «Ну, говорит, прощайте, братцы, чует мое сердце — не вернуться мне домой. Не поминайте лихом!» — И верно, не вернулся, убили. И никто не пожалел, а все говорили: «Одним вором меньше стало на свете». А к Толстому он, правда, ездил. Он и с Толстым сумел бы поговорить.

Апрель 1922 г.

     Нет ничего удивительного в том, что отец рассказчика, Кузнецова, будучи вором, а может быть, и убийцей, ездил к Толстому «посоветоваться», вероятно, «на счет своей жизни», потому что хождение к Толстому, особенно после его отлучения от церкви, приняло чуть не эпидемический характер как для людей образованных, так и для людей из народной темной массы. Не все, конечно, шли к нему с одинаковой целью. Одним, действительно, надо было разрешить то или иное религиозное или вообще какое-нибудь жизненное сомнение, но больше всего направлялись в Ясную Поляну ради простого любопытства — «посмотреть на Толстого», поговорить с ним только для того, чтобы потом рассказать об этом в кругу своих знакомых или «поделиться своими впечатлениями» на страницах газет, журналов и, по обыкновению, приписать Толстому то, что он не говорил и не делал. Шли к нему люди и со специальной целью «урвать» хоть малую толику из его богатства, выпросить «деньжат на свою нужду» и, в случае неудачи, оболгать, обесславить его. И вся эта многочисленная рать «паломников», возвращаясь домой, сеяла на пути своего шествия множество всевозможных рассказов о Толстом, которые потом послужили материалом для легенд о нем.



Понравилась статья? Поддержите нас донатом. Проект существует на пожертвования и доходы от рекламы