Лотман Ю. М. История и типология русской культуры Семиотика культуры и понятие текста

В динамике развития семиотики за последние пятнадцать лет можно уловить две тенденции. Одна направлена на уточнение исходных понятий и определение процедур порождения. Стремление к точному моделирова­нию приводит к созданию метасемиотики, объектом исследования стано­вятся не тексты, как таковые, а модели текстов, модели моделей и т. д. Вто­рая тенденция сосредоточивает внимание на семиотическом функциониро­вании реального текста. Если, с первой позиции, противоречие, структурная непоследовательность, совмещение разноустроенных текстов в пределах еди­ного текстового образования, смысловая неопределенность — случайные и «неработающие» признаки, снимаемые на метауровне моделирования текста, то, со второй, они являются предметом особого внимания. Используя соссюрианскую терминологию, можно было бы сказать, что в первом случае речь интересует исследователя как материализация структурных законов языка, а во втором предметом внимания делаются именно те ее семиотические аспекты, которые расходятся с языковой структурой
Как первая тенденция получает реализацию в метасемиотике, так вторая закономерно порождает семиотику культуры.
Оформление семиотики культуры — дисциплины, рассматривающей вза­имодействие разноустроенных семиотических систем, внутреннюю неравно­мерность семиотического пространства, необходимость культурного и семио­тического полиглотизма, — в значительной мере сдвинуло традиционные семиотические представления. Существенной трансформации подверглось понятие текста. Первоначальные определения текста, подчеркивавшие его единую сигнальную природу, или нерасчленимое единство его функций в не­коем культурном контексте, или какие-либо иные качества, имплицитно или эксплицитно подразумевали, что текст есть высказывание на каком-либо одном языке. Первая брешь в этом, как казалось, само собой подразумеваю­щемся представлении была пробита именно при рассмотрении понятия текста в плане семиотики культуры. Было обнаружено, что, для того чтобы данное сообщение могло быть определено как «текст», оно должно быть как мини­мум дважды закодировано. Так, например, сообщение, определяемое как «закон», отличается от описания некоего криминального случая тем, что одновременно принадлежит и естественному, и юридическому языку, составляя в первом случае цепочку знаков с разными значениями, а во втором — некоторый сложный знак с единым значением. То же самое можно сказать и о текстах типа «молитва» и т. п. (Возможны случаи редукции значений первого ряда (естественного языка) — молит­ва, заклинание, ритуальная формула могут быть на забытом языке или же тяготеть к глоссолалии. Это не отменяет, а подчеркивает необходимости осознавать текст как сообщение на некотором — неизвестном или таинственном — первичном языке. Опре­деление текста, даваемое в плане семиотики культуры, лишь на первый взгляд проти­воречит принятому в лингвистике, ибо и там текст фактически закодирован дважды на естественном языке и на метаязыке грамматического описания данного естествен­ного языка. Сообщение, удовлетворяющее лишь первому требованию, в качестве текста не рассматривалось. Так, например, до того как устная речь сделалась объектом само­стоятельного лингвистического внимания, она трактовалась лишь как «неполная» или «неправильная» форма письменного языка и, являясь бесспорным фактом естественного языка, в качестве текста не рассматривалась. Парадоксально, но известная формула Ельмслева, определившая текст как «все, что может быть сказано на датском языке», фактически понималась как «все, что может быть написано на правильном датском языке». Введение же устной речи в круг лингвистических текстов подразумевало созда­ние специального метаязыкового для нее адеквата. В этом отношении понятие текста в лингвосемиотическом контексте сопоставимо с общенаучным понятием факта).
Ход развития научной мысли в данном случае, как и во многих других, повторял логику исторического развития самого объекта. Как можно предпо­ложить, исторически высказывание на естественном языке было первичным, затем следовало его превращение в ритуализованную формулу, закодирован­ную каким-либо вторичным языком. Следующим этапом явилось соединение каких-либо формул в текст второго порядка. Особый структурный смысл получали такие случаи, когда соединялись тексты на принципиачьно различ­ных языках, например словесная формула и ритуальный жест. Получающийся в результате текст второго порядка включал в себя расположенные на одном иерархическом уровне подтексты на разных и взаимно не выводимых друг из друга языках. Возникновение текстов типа «ритуал», «обряд», «действо» приводило к совмещению принципиально различных типов семиозиса и — в результате — к возникновению сложных проблем перекодировки, экви­валентности, сдвигов в точках зрения, совмещения различных «голосов» в едином текстовом целом. Следующий в эвристическом отношении шаг — появление художественных текстов. Многоголосый материал получает допол­нительное единство, пересказываясь на языке данною искусства. Так, превра­щение ритуала в балет сопровождается переводом всех разноструктурных подтекстов на язык танца. Языком танца передаются жесты, действия, слова и крики и самые танцы, которые при этом семиотически «удваиваются». Многоструктурность сохраняется, однако она как бы упакована в моно­структурную оболочку сообщения на языке данного искусства. Особенно это заметно в жанровой специфике романа, оболочка которою — сообщение на естественном языке — скрывает исключительно спожную и противоре­чивую контроверзу различных семиотических миров.
Дальнейшая динамика художественных текстов, с одной стороны, направ­лена на повышение их целостности и имманентной замкнутости, а с другой, на увеличение внутренней семиотической неоднородности, противоречивости произведения, развития в нем структурно-контрастных подтекстов, имеющих тенденцию к все большей автономии. Колебание в поле «семиотическая одно­родность ↔ семиотическая неоднородность» составляет одну из образующих историко-литературной эволюции. Из других важных ее моментов следует подчеркнуть напряжение между тенденцией к интеграции — превращению контекста в текст (складываются такие тексты, как «лирический цикл», «творчество всей жизни как одно произведение» и т. п.) и дезинтеграции — превращению текста в контекст (роман распадается на новеллы, части стано­вятся самостоятельными эстетическими единицами). В этом процессе позиции читателя и автора могут не совпадать там, где автор видит целостный еди­ный текст, читатель может усматривать собрание новелл и романов (ср. твор­чество Фолкнера), и наоборот (так, Надеждин в значительной мере истол­ковал «Графа Нулина» как ультраромантическое произведение потому, что поэма появилась в одной книжке с «Балом» Баратынского и обе поэмы были восприняты критиком как один текст). Известны в истории литературы слу­чаи, когда читательское восприятие того или иного произведения определя­лось репутацией издания, в котором оно было опубликовано, и случаи, когда это обстоятельство никакого значения для читателя не имело.
Сложные историко-культурные коллизии активизируют ту или иную тен­денцию. Однако потенциально в каждом художественном тексте присутст­вуют обе они в их сложном взаимном напряжении.
Создание художественного произведения знаменует качественно новый этап в усложнении структуры текста. Многослойный и семиотически неодно­родный текст, способный вступать в сложные отношения как с окружающим культурным контекстом, так и с читательской аудиторией, перестает быть элементарным сообщением, направленным от адресанта к адресату. Обна­руживая способность конденсировать информацию, он преобретает память. Одновременно он обнаруживает качество, которое Гераклит определил как «самовозрастающий логос». На такой стадии структурного усложнения текст обнаруживает свойства интеллектуального устройства: он не только пере­дает вложенную в него извне информацию, но и трансформирует сообщения и вырабатывает новые.
В этих условиях социально-коммуникативная функция текста значительно усложняется. Ее можно свести к следующим процессам:
1. Общение между адресантом и адресатом. Текст выполняет функцию сообщения, направленного от носителя информации к аудитории.
2 Общение между аудиторией и культурной традицией. Текст выполняет функцию коллективной культурной памяти. В качестве таковой он, с одной стороны, обнаруживает способность к непрерывному пополнению, а с дру­гой — к актуализации одних аспектов вложенной в него информации и вре­менному или полному забыванию других.
3. Общение читателя с самим собою. Текст — это особенно характерно для традиционных, древних, отличающихся высокой степенью каноничности текстов — актуализирует определенные стороны личности самого адресата. В ходе такого общения получателя информации с самим собою текст высту­пает в роли медиатора, помогающего перестройке личности читателя, изменению ее структурной самоориентации и степени ее связи с метакультурными конструкциями.
4. Общение читателя с текстом. Проявляя интеллектуальные свойства, высокоорганизованный текст перестает быть лишь посредником в акте ком­муникации. Он становится равноправным собеседником, обладающим высо­кой степенью автономности. И для автора (адресанта), и для читателя (адре­сата) он может выступать как самостоятельное интеллектуальное образование, играющее активную и независимую роль в диалоге. В этом отношении древняя метафора «беседовать с книгой» оказывается исполненной глубокого смысла.
5. Общение между текстом и культурным контекстом. В данном случае текст выступает в коммуникативном акте не как сообщение, а в качестве его полноправного участника, субъекта — источника или получателя информа­ции. Отношения текста к культурному контексту могут иметь метафориче­ский характер, когда текст воспринимается как заменитель всего контекста, которому он в определенном отношении эквивалентен, или же метоними­ческий, когда текст представляет контекст как некоторая часть — целое (Аналогичные отношения возникают, например, между художественным текстом и его заглавием. С одной стороны, они могут рассматриваться как два самостоятельных текста, расположенных на разных уровнях в иерархии «текст — метатекст», с другой, они могут рассматриваться как два подтекста единого текста. Заглавие может относиться с обозначаемому им тексту по принципу метафоры или метонимии. Оно может быть реализовано с помощью слов первичного языка, переведенных в ранг метатекста, или с помощью слов метаязыка и т. д. В результате между заглавием и обозначаемым им текстом возникают сложные смысловые токи, порождающие новое сообщение). Причем, поскольку культурный контекст — явление сложное и гетерогенное, один и тот же текст может вступать в разные отношения с его разными уровневыми структурами. Наконец, тексты, как более стабильные и отграничен­ные образования, имеют тенденцию переходить из одного контекста в дру­гой, как это обычно случается с относительно долговечными произведениями искусства: перемещаясь в другой культурный контекст, они ведут себя как информант, перемещенный в новую коммуникативную ситуацию, — актуализи­руют прежде скрытые аспекты своей кодирующей системы. Такое «перекоди­рование самого себя» в соответствии с ситуацией обнажает аналогию между знаковым поведением личности и текста. Таким образом, текст, с одной сто­роны, уподобляясь культурному макрокосму, становится значительнее самого себя и приобретает черты модели культуры, а с другой, он имеет тенденцию осуществлять самостоятельное поведение, уподобляясь автономной личности.
Частным случаем будет вопрос общения текста и метатекста. С одной стороны, тот или иной частный текст может выполнять по отношению к культурному контексту роль описывающего механизма, с другой, он, в свою очередь, может вступать в дешифрующие и структурирующие отношения с некоторым метаязыковым образованием. Наконец, тот или иной текст может включать в себя в качестве частных подструктур и текстовые, и мета-текстовые элементы, как это характерно для произведений Стерна, «Евгения Онегина», текстов, отмеченных романтической иронией, или ряда произве­дений XX в. В этом случае коммуникативные токи движутся по вертикали.
В свете сказанного текст предстает перед нами не как реализация сообще­ния на каком-либо одном языке, а как сложное устройство, хранящее мно­гообразные коды, способное трансформировать получаемые сообщения и по­рождать новыю, как информационный генератор, обладающий чертами интел­лектуальной личности. В связи с этим меняется представление об отношении потребителя и текста. Вместо формулы «потребитель дешифрует текст» воз­можна более точная — «потребитель общается с текстом». Он вступает с ним в контакты. Процесс дешифровки текста чрезвычайно усложняется, теряет свой однократный и конечный характер, приближаясь к знакомым нам актам семиотического общения человека с другой автономной личностью.
 
1981 




Понравилась статья? Поддержите нас донатом. Проект существует на пожертвования и доходы от рекламы